Дейзи Джонс & The Six

Честное слово! Писал-то я ее про «Кэтонсвилльскую девятку»[12 - «Кэтонсвилльская девятка» – группа из девяти католиков, активистов движения против войны во Вьетнаме. В мае 1968 г. они пришли в военкомат Кэтонсвилла, штат Мэриленд, свалили в проволочные корзины 378 призывных карточек и с молитвами сожгли их невдалеке на парковке, облив самодельным напалмом (той зажигательной смесью, что широко использовалась американскими военными во Вьетнаме). – Прим. перев.] и прочее в том же духе. Возомнил себя Бобом Диланом! Но тем не менее нас с этой песней утвердили.

И вот где-то на середине нашего выступления на той свадьбе я вижу в зале мужика, уже за полтинник, танцующего с девчонкой, которой едва пробило двадцать, и думаю: «Интересно, а этот чувак вообще понимает, что выглядит как старый потаскун?»

И вдруг до меня доходит, что это мой отец.

Грэм: Папаша оказался там, на этой свадьбе, с девахой примерно нашего возраста. Мне кажется, я понял это раньше Билли. Узнал его по фотографиям, что матушка хранила в обувной коробке у себя под кроватью.

Билли: Я просто не мог поверить своим глазам! К тому моменту он уже лет десять как нас бросил. И вроде предполагалось, что он живет в Джорджии. И вот этот козел топчется прямо напротив нас, посреди танцевального зала, даже не представляя, что на сцене – его сыновья! Он уже так давно нас не видел, что совершенно не узнал. Ни наших лиц, ни голосов – вообще никак!

Когда мы кончили играть, я проводил его взглядом с танцпола. Он даже не посмотрел на нас.

По моему личному опыту, биология все же должна брать свое. Ты видишь перед собой ребенка – и просто знаешь, что это твое дитя, и не можешь его не любить. Именно так это работает.

Грэм: Билли порасспрашивал о нем кое-кого на свадьбе. Выяснилось, что отец живет от нас всего через пару городков. Дружит с семьей невесты, что-то типа того.

Билли: Не передать, какая берет злость, когда твоему отцу настолько на тебя начхать, что он не хочет с тобой даже поздороваться! Не могу сказать, что я тогда испытывал какую-то жалость к себе. Я не сидел там, стеная: «Ах, почему же он меня не любит?» Это было нечто другое – более глубокое, обобщающее, что ли.