Золото тигров. Сокровенная роза. История ночи. Полное собрание поэтических текстов

Жесткая трава, растущая из неприкаянных останков,

врезается в твои бесконечные стены,

смысл которых – погибель,

а пригород, убежденный в неизбежности смерти,

несет кипящий поток жизни к твоим ногам

по улицам, обожженным грязью,

и наполняется громким звоном утомленных бандонеонов

или блеяньем глупых карнавальных рожков.

(Вечная ошибка судьбы,

моей судьбы – я услышал ее этой ночью, твоей ночью,

когда местный паренек играл на гитаре,

и гитара говорила то же, что и слова:

«И смерть – это жизнь минувшая,

а жизнь – это смерти ход,

ведь жизнь – это смерть нарядная,

что в ярком свете идет».

Кладбищенская обезьяна, Ла-Кема

дразнит смерть у твоих ног.

Мы изнашиваем и заражаем реальность: 210 телег

омрачают позором утро, когда везут в этот полный дыма некрополь

повседневные вещи, отравленные смертью.

Несусветные деревянные купола и кресты – черные фигуры

последней шахматной партии – ходят по твоим аллеям,

и их убогий лоск оттеняет

позорные лики наших смертей.

В твоих строгих границах

смерть бесцветна, пуста, исчислима;

она сводится к датам и именам,

к смерти на словах.

Чакарита,

сточная канава нашей родины, Буэнос-Айреса, последний склон,

ты переживешь и переумираешь другие районы,

ты – лазарет этой смерти, а не иной жизни,

я слышал твои заверения в дряхлости, но я тебе не верю,

потому что сама эта тоскливая мысль – проявление жизни,

а одна цветущая роза значит больше всех твоих мраморных плит.

II

РЕКОЛЕТА

Здесь смерть исполнена достоинства,

здесь смерть горожан скромна,

кровными узами сплетены благостный свет,

озаряющий колоннаду Сокорро,

с пеплом аккуратных жаровен,

со сладостью сгущенки в день рождения,

с древними династиями соседей.

И с ней прекрасно уживаются

традиционные сласти и традиционная суровость.

Твой лик – это пышные ворота

и слепая щедрость раскидистого дерева,

и щебетанье птиц, возвещающих о смерти, не ведая, что это такое,

и барабанная дробь, пробуждающая священный трепет в груди,

на похоронах военных;

твоя спина – молчаливые конвентильо Севера

и стена казней Росаса.

Нация мертвых под мрамором ширится, разлагаясь,

они лишены избирательных прав,

расчеловечены в сумраке,

с тех пор как Мария де лос Долорес Масиель,

уругвайское семечко, растущее из сада твоего прямо в небо,

уснула – совсем малютка – в этой земле.