Бледный огонь

Однажды,

Когда мне минуло одиннадцать и я лежал

Ничком, следя, как заводная игрушка —

Жестяная тачка, толкаемая жестяным мальчиком,

Обогнула ножки стула и ушла под кровать,

В голове моей вдруг грянуло солнце.

А затем – черная ночь. Великолепная чернота;

Я ощущал себя распределенным

в пространстве и во времени:

Одна нога на горной вершине, одна рука

Под галькой пыхтящего побережья.

Одно ухо в Италии, один глаз в Испании,

В пещерах моя кровь, и мозг мой среди звезд.

Глухое биение было в моем триасе, зеленые

Оптические пятна в верхнем плейстоцене,

Ледяная дрожь вдоль моего каменного века,

И в нерве локтевом все завтрашние дни.

В течение одной зимы я каждый день после полудня

Погружался в этот мгновенный обморок.

Потом прошло. Почти не вспоминалось.

Мое здоровье улучшилось. Я даже научился плавать.

Но, как мальчонка, принужденный шлюхой

Невинным языком утолять ее гнусную жажду,

Я был развращен, напуган, завлечен,

И, хотя старый доктор Кольт объявил меня исцеленным

От недуга, по его словам, сопутствующего росту,

Изумление длится, и не проходит стыд.

Песнь вторая

В моей безумной юности была пора,

Когда я почему-то подозревал, что правда

О посмертной жизни известна

Всякому – один лишь я

Не знаю ничего, и великий заговор

Книг и людей скрывает от меня правду.

Был день, когда я начал сомневаться

В здравомыслии человека: как мог он жить,

Не зная, что за рассвет, что за смерть, что за рок

Ожидает сознание за гробом?

И наконец, была та бессонная ночь,

Когда я принял решение исследовать ее и биться

С этой подлой, недопустимой бездной,

Посвятив всю мою исковерканную жизнь этому

Единому заданию.

Поклевывают ягоды. Звенит цикада.

Маленькие ножницы в моей руке —

Ослепительный синтез солнца и звезды.

Я стою у окна и подрезаю

Ногти, и смутно сознаю уподобления, от коих

Шарахается их предмет: большой палец —

Сын нашего лавочника; указательный, худой и мрачный, —

Колледжский астроном Стар-Овер Блю;

Средний – знакомый мне высокий священник;

Женственный безымянный палец – старая кокетка;

И розовый мизинчик, прильнувший к ее юбке.

И я кривлю рот, подрезая тонкие кожицы,

«Шарфики», как называла их тетка Мод.

Мод Шейд было восемьдесят лет, когда внезапная тишь

Пала на ее жизнь.