Бледный огонь

Богопоклонство я находил

Унизительным, а доказательства – неубедительными.

Свободному не нужен Бог – но был ли я свободен?

Как полно я ощущал природу прилепленной ко мне[8 - В оригинале имеется в виду ощущение неотлучного присутствия природы.],

И как мое детское нёбо любило

Полурыбный-полумедовый вкус этой золотой пастилы!

Книжкой картинок мне в ранние годы служил

Расписной пергамент, которым оклеена наша клетка:

Лиловато-розовые кольца вокруг луны, кроваво-оранжевое солнце,

Двойная Ирида и это редкое явление —

Ложная радуга, – когда, прекрасное и странное,

В ярком небе над горной грядой одинокое

Овальное опаловое облачко[9 - Вера Набокова раскрывает неологизм «iridule» по собственной набоковской трактовке в интервью «Нью-Йорк таймс» (апрель 1971 г.

Отражает радугу, следствие грозы,

Разыгранной где-то в далекой долине, —

Ибо мы заключены в искуснейшую клетку.

А еще есть стена звуков, еженощная стена,

Возводимая осенью триллионом сверчков.

Непроницаемая! На полпути к вершине холма

Я останавливался, заполоненный их исступленной трелью.

Вот свет у доктора Саттона. Вот Большая Медведица.

Тысячу лет тому назад пять минут равнялось

Сорока унциям мелкого песка.

Переглядеть звезды. Вечность впереди

И вечность позади: над твоей головой

Они смыкаются, как гигантские крылья, и ты мертв.

Обычный мещанин, я полагаю,

Счастливее: он видит Млечный Путь,

Лишь выйдя помочиться. Тогда, как и теперь,

Я шел за собственный свой страх и риск – иссеченный ветвями,

Подкарауленный подножкой пня. Хромой и толстый астматик,

Я никогда не бил мячом об землю на бегу и никогда не заносил биты.

Я был тенью свиристеля, убитого

Мнимой далью оконного стекла.

Имея мозг, пять чувств (одно неповторимое),

В остальном я был лишь неуклюжим монстром.

Во сне я играл с другими детьми,

Но, по правде, не завидовал ничему – разве что

Чуду лемнискаты[10 - Правильная кривая линия, имеющая форму цифры 8.], отпечатанной

На влажном песке небрежно-проворными

Шинами велосипеда.

Нить тончайшей боли,

Натягиваемая игривой смертью, ослабляемая,

Не исчезающая никогда, тянулась сквозь меня.