Блондинка

Уоррен подошел к холодильнику, распахнул дверцу, достал пиво. Громко захлопнул дверцу, присосался к бутылке. Привалился к столешнице возле грязной раковины, потыкал огромным грязным ногтем (давным-давно он расплющил этот ноготь) в щель в стене, поковырял замазку. Он лично замазал эту щель прошлой зимой, и надо же, черт побери, снова разошлось. А в этих щелях заводятся крошечные черные муравьи.

И сказал стесненно, как человек, примеряющий одежду чужого размера:

– Она примет это близко к сердцу. Мы ей нравимся.

Элси не удержалась:

– Она нас любит.

– Черт.

– Но ты же помнишь, что было в прошлый раз.

Элси торопливо заговорила о девочке, жившей у них несколько лет назад, все в той же комнатушке на чердаке, ходившей в ту же школу в Ван-Найсе. Звали ее Люсиль. В пятнадцать лет Люсиль «залетела» и даже не знала толком от кого. Как будто ту Люсиль можно было сравнить с Нормой Джин. Уоррен, не слушая слов жены, погрузился в собственные мысли. Да и сама Элси едва себя слышала. Сейчас, однако, без такой речи не обойтись.

Когда она наконец умолкла, Уоррен спросил:

– Так ты собираешься отослать бедолагу обратно? В этот… как его… сиротский дом?

– Нет, – улыбнулась Элси. Впервые за весь день улыбнулась по-настоящему. То была ее козырная карта, и Элси ее берегла. – Я собираюсь выдать ее замуж. Пусть съедет отсюда и живет себе спокойно.

Уоррен развернулся, молча вышел из дома и хлопнул дверью так громко, что Элси вздрогнула. Чуть позже она услышала, как во дворе затарахтел мотор.

Вернулся Уоррен поздно, за полночь, когда Элси и все остальные в доме уже улеглись спать. Сегодня Элси спала чутко и проснулась от звука его тяжелых шагов. Дверь спальни распахнулась, и Элси услышала хриплое дыхание, учуяла запах спиртного. В спальне было темно, хоть глаз выколи, и Элси подумала, что сейчас Уоррен станет шарить по стене в поисках выключателя, но ничего подобного. Не успела она потянуться к настольной лампе на тумбочке, как он всей тяжестью навалился на нее.

Он не произнес ни слова.

Даже не назвал ее по имени. Горячий, тяжелый, разбухший от желания (не обязательно ее, любой женщины), он пыхтел, сопел, стащил с нее вискозную ночную рубашку, а Элси, застигнутая врасплох, не думала ни обороняться, ни даже (ведь она, в конце концов, приходится ему женой) устроиться на продавленной кровати так, чтобы ему было удобнее.

Они не занимались любовью – сколько же? – уже несколько месяцев. Хотя сама Элси не говорила «Займемся любовью».