Собрание сочинений в шести томах. Т. 5: Переводы. О переводах и переводчиках

А стихи

не отдай утонуть в густом платане:

вскорми их твоей скалой и почвой.

А лучшие

закопай в нужном месте, чтоб найти.

<Стихи>

Белый лист бумаги, суровое зеркало

отражает тебя таким, как был.

Белый лист, у него твой голос,

твой,

а не тот, который ты любишь.

Твоя музыка – это жизнь,

которую ты растратил.

Если хочешь, верни ее,

коли сладишь с Безразличным, которое

вновь и вновь

отбрасывает тебя к началу.

Ты странствовал,

видел много солнц, много месяцев,

прикасался к живым и мертвым,

знал мужское горе, женский стон,

детскую обиду, —

но все познанное – лишь бесплотная груда,

если ты не доверишься этой пустоте.

Может быть, ты найдешь в ней свои утраты:

юный цвет и глуби праведной старости.

То, что отдал ты, – твоя жизнь;

то, что отдал ты, – эта пустота:

белый лист бумаги.

<Люди>

Ты рассказывал о том, чего они не видели,

а они смеялись.

Все равно – тебе плыть по темной реке

против течения,

идти по неведомой тропе

упрямо, вплотную

и искать слова, пустившие корни,

как мозолистая олива, —

пусть смеются, —

и стремиться посеять мир иной

в это душное одиночество,

в руины времени, —

позабудь их.

Морской ветер, рассветная прохлада —

они есть, хоть их и не ищут.

<Губы>

В час, когда сбываются сны,

в первом сладком свете зари

я увидел, как раскрываются губы

лепесток за лепестком.

Тонкий серп засветился в небе.

Я боялся, что он их срежет.

<Море>

Это море называется тишь,

корабли и белые паруса,

тяжкий вздох бриза с сосен и Эгейской горы.

Твоя кожа скользит по коже моря

легко и тепло —

мысль неясная и тотчас забытая.

Но в расселинах

черным соком хлынул раненый спрут

в глубину, —

где конец, как подумать, прекрасным островам.

<Зной>

Набухает зной

в венах воспаленного неба.

Кровь взрывается —

она ищет обретения радости

по ту сторону смерти.

Свет – как пульс,

реже и реже,

и вот-вот остановится совсем.

<Полдень>

Солнце вот-вот замрет.

Призраки зари

дули в сухие раковины.

Птица пела лишь трижды и трижды.

Ящерица на белом камне,

неподвижная,

смотрит в выжженную траву,

где вьется уж.

Черное крыло резким взрезом метит

синий высокий свод:

вглядись, и он распахнется.

Воскресение в родильных муках.