Собрание сочинений в шести томах. Т. 5: Переводы. О переводах и переводчиках

<Разум>

Спутники свели меня с ума

теодолитами, секстантами, отвесами

и телескопами, увеличивающими предметы,

которые лучше издали.

Куда ведут нас эти дороги?

Но вставший день,

может быть, еще не угас

с огоньком в ущелье, как роза,

с невесомым морем под шагом Бога.

<Свет>

Ты сказал здесь годы назад:

«Суть моя – свет».

И теперь еще, когда ты склоняешься

на широкие плечи сна

или даже когда твой путь – на дно,

в онемелое лоно моря, —

ты обшариваешь углы, где тьма

стирается и бессилеет,

на ощупь ищешь копье,

предназначенное пронзить твое сердце,

чтоб открыть его свету.

<Река>

Что за мутная река нас умчала?

Мы на дне.

Поток льется над нашей головой,

гнет бессвязный тростник.

Голоса

превратились под каштанами в камешки,

ими бросаются дети.

Дуновенье, и еще, и порыв —

в миг, когда ты бросаешь книгу,

рвешь ненужные листки прошлого

или тянешься увидеть на лугу

горделивых кентавров в скачке

или юных амазонок, в поту

каждого изгиба тела

соревнующихся в прыжках и борьбе.

Ветер воскресения на рассвете,

когда думаешь, что солнце взошло.

<Огонь>

Огонь исцеляется огнем:

не каплями секунд,

а мгновенной вспышкой, —

будто страсть слилась с другой страстью

и они, пронзенные, замерли

или будто

музыкальный лад, который застыл

там, в средине, как изваяние,

неподвижный.

Этот вздох – не свершенье,

а кормчий гром.

На подмостках

<Солнце>

Солнце, ты играешь вместе со мной,

и все же это не танец:

такая нагота,

почти кровь

для какого-то злого леса;

и вот —

<Сцена>

Грянули гонги,

пришли гонцы.

Я их не ждал,

я забыл даже их голоса.

Отдохнувшие, свежеодетые,

в руках корзины, в корзинах плоды.

Я дивился шепотом:

люблю амфитеатры!

Раковина переполнилась по край,

и на сцене померкли огни,

как для славного какого-нибудь убийства.

<Действие>

Чего ты ищешь? Лицо твое исковеркано.

Вот ты встала

из постели, где стынут простыни,

и из бани, в которой месть.

Капли скатывались

по плечам и по животу,

под босыми ногами была земля,

срезанная зелень.

Те —

три лица неистовой Гекаты —

увлекали тебя с собой.

Твои очи – две трагических раковины,

на сосцах твоих два вишневых камешка —

театральный, наверное, реквизит.