Перед зеркалом. Двойной портрет. Наука расставаний

Я сказал, что прочел его разработку и что это не материал к статье, а трактат, который надо издать отдельно, тиражом в сто тысяч экземпляров. Он засмеялся:

– Ну а серьезно?

– А серьезно – серия статей.

– Так и задумано.

– Несколько вопросов. Вы пишете: «В какую же копеечку обошлась стране деятельность Снегирева?» Вот именно – в какую?

– Можно подсчитать.

– Еще вопрос: где Остроградский?

– Вернулся.

– Он реабилитирован?

– Кажется, нет. Но дело пересматривается. Он живет под Москвой.

– О нем можно писать?

Кузин поскучнел:

– Поговорю с Горшковым. Но я догадываюсь, что он ответит: «Можно, но не упоминая».

– То есть как?

– Ну, не знаю… – уныло сказал Кузин. – Он скажет: «Редакцию интересует этический аспект. А в истории Черкашина он выражен сильнее».

Мы с Кузиным знакомы давно и, хотя встречаемся не чаще двух-трех раз в год, разговариваем по-дружески откровенно.

– Ну вот что: я не буду писать о Снегиреве.

Кузин вытянул шею, длинную, с торчащим кадыком.

– Почему?

– Во-первых, потому, что мне не нравится эта кухня, где один повар готовит обед, а другой его украшает.

– Очень хорошо. Считайте, что я просто рассказал вам эту историю. Во-вторых?

– А во-вторых, я ничего не понимаю в рыбах. Может быть, Снегирев прав? Или не так уж не прав, как вы утверждаете. Как писать о людях, которых я никогда не видел?

Кузин подумал.

– Очень хорошо. Мы заставим их встретиться.

– Каким образом?

– Надо повторить эту дуэль, – сказал Кузин.

– Но это невозможно.

– Почему же? Остроградский освобожден, вернулся, а реабилитация не нужна, чтобы встретиться со Снегиревым в нашей редакции.

– На его месте я бы не поехал.

– О, вы меня не поняли! Они не должны знать, что увидят друг друга. Вы против?

– Нет, но… В этом есть что-то неприятное.

– Вы думаете?

– Что-то предательское.

13

Три ночи Остроградский провел у тети Лизы, дворничихи, служившей в том доме на Петровке, где он жил до ареста. Это было небезопасно, хотя из прежних жильцов почти никого не осталось. Но у тети Лизы был общий ход с лифтершей, и незнакомый человек легко мог обратить на себя ее внимание.

Остроградский был осужден без конфискации имущества, при аресте забрали только шкатулку с письмами и несколько книг.