Московский чудак. Москва под ударом

Умеркло откряхтывал в кресле, разглядывая деревянную виноградину, – вырезьбу, крытую лаком; катал карандашик: и им почесался за ухом; когда сквозь леса интегралов вставал табачихинский дом, номер шесть, то он – шел себе: к Наденьке.

– Папочка, знаете сами же вы: никогда не мешаете…

Он шлепал ладонью в колено: и, как карандашик, очинивал мысль.

– Ну? Что скажете?

– Да ничего-с.

Она знала, что очень «чего-с»: и – ждала.

Оконкретилось в нем, наконец:

– Кувердяев…

– Ну, так я и знала!

Она улыбнулась.

– Что скажешь, дочурка, о нем?

Заходил дубостопом (ведь вот грубоногий): он был для нее, главным образом, – «папочкой».

– Ну, я скажу: Кувердяев – фальшивый и злой.

Он прошел, не сгибая колена, к стене, где обои лиловолистистые, с про?криком темно-малиновых ягод над ним рассмеялися: про?криком темно-малиновых ягод; рассеянно ягоду он обводил карандашиком.

– Разве не видите сами?

Дубасил словами по ягоде.

– Да, как же можно… Ведь – деятель он, так сказать…

Все же, чем-то довольный, – ладони потер:

– В корне взять…

По-простецки пошел, повисая плечом, – сложить плечи в диван и оттуда нехитро поглядывать: широконосым очканчиком.

– Э, да вы, папочка, – вот какой: хитренький, – заворкотала, как горлинка, Надя.

– Ах, что ты!

– Вы сами же рады тому, что я так отзываюсь о нем.

И она распустила пред зеркалом густоросль мягких, каштановых прядей.

– Зачем представляетесь!

Ясно прошлась в его душу глазами:

– Довольны?

Улыбкой, выдавшей хитрость, расплылся и он.

– В корне взять…

И молчал, и таскал из коробочки спички: слагать – в параллели, в углы и в квадраты; подыскивал слов: не сыскались; безгранилась мысль – потекла в подсознание.

Прыснуло дождичком; дождичек быстро откапелькал.

Встал и побацал шагами:

– Да, да, знаешь ли…

И удивлялся – в окошко: блуждание с лампой из окон соседнего домика взвеивало чертогоны теней на заборике.

– Знаешь ли ты, – непонятно… Куда все идет?

Там лиловая липла – в окошке.

– Утрачена ясность.

Побацал: сел снова.

Представился Митя, двоящий глазами, такой замазуля, в разъерзанной курточке, руки – висляи, весь в перьях: там он улыбался мазлявым лицом, когда Дарьюшка мыла полы, высоко засучив свою юбку: стоял и пыхтел, краснорожий такой; тоже – утренний шепот: «Пожалуюсь барыне».

– Дарьюшка, знаешь ли, – как-то… Пятки? получает…

– Какие пятки??

– Я о Митеньке.

Пальцами забарабанил он: тра?-тата, тра?-тата, тарара?-тата.