Московский чудак. Москва под ударом

Тоже вертелся!

И сел, задыхаясь, в разлапое кресло; и темные тени составили круг, опустились, развертывая свиток прошлого.

8

С детства мещанилась жизнь; ухватила за ухо рукой надзирателя; бросила к повару, за занавеску и выступила клопиными пятнами, фукая луковым паром с плиты.

Без родных, без друзей!

Задопятов, соклассник, захаживал; после раздулся уже в седовласую личность, строчащую все предисловия к Ибсену (Ибсен – норвежский рыкающий лев, окруженный прекрасною гривой седин), – Задопятов, теперь превратившийся в светоча русской общественной мысли и справивший два юбилея, известный брошюрой «Апостол любви и гуманности», читанной им в Петербурге, в Москве, в Нижнем Новгороде, в Казани, в Самаре, в Саратове, в Екатеринодаре, печатающий – правда редко – стишки:

?Я, мучимый скорбью, встаю

?Из пены заздравных бокалов

?И в сердце твое отдаю

?Скрижали моих идеалов.

?Пред пошлым гражданским врагом

?Пусть тверже природного кварца

?Пребудут в сознаньи твоем

?Заветы прискорбного старца.

Он – знамя теперь и глава «задопятовской» школы: и критик, укрывшийся под псевдонимами «Сеятель», «Буревестник», писал, что: «Никита Васильевич – лев, окруженный прекрасною гривой седин», перефразируя стиль и язык «задопятовской» мысли; и – кстати заметить: о сотоварище, друге всей жизни, профессор Коробкин однажды совсем неуместно сказал, что он – «старый индюк и болтун».

С Задопятовым он под линючею занавеской боролся с невнятицею; Задопятов заметил: «История просвещенья распалась на эры: от Гераклита невнятного до Аристотеля ясного – первый этап; с Аристотеля – к Конту и Смайльсу – второй; Смайльс – преддверие третьего».

И с «Бережливостью» Смайльса уселся Коробкин; и – ясность сияла ему; он устраивал мыльни клопам, прусакам, фукам луковым, повару, переграняя все – в правила, в принципы, в формулы; так он и выскочил в более сносную жизнь: кандидатской работою «О моногенности интегралов», экзаменом магистерским, осмысленной заграничною жизнью (в Оксфорде, в Сорбонне), беседами с молодым математиком Пуанкаре, показавшим впервые ночные бульвары Парижа («Аллон, Коропки?н, лэ булевар сон си гэ»[6 - Идемте, Коробкин, на бульвар.