Московский чудак. Москва под ударом

5

По коридору бежала грудастая Дарья в переднике (бористые рукава) с самоваром, задев своей юбкой (по желтому цвету – лиловый подцвет) пестроперые, рябенькие обои; ногой распахнула столовую дверь и услышала:

– Вот, а пропо?[4 - Между прочим (фр.).] – скажу я: он позирует – да – апофегмами… А Задопятов…

– Опять Задопятов, – ответил ей голос.

– Да, да, – Задопятов; опять, повторю – «Задопятов»; хотя бы в десятый раз, – он же…

Дарья поставила самовар на ореховый стол.

На узорочной скатерти были расставлены и подносы, и чашечки с росписью глазок.

Пар гарный смесился с лавандовым запахом (попросту – с уксусным), распространяемым Василисой Сергевной; вполне выяснялась она на серебряно-серых обойных лиле?ях своим пеньюаром, под горло заколотым ясной оранжевой брошкою; били часы под сквозным полушарием на алебастровом столбике; а канарейка, метался в клеточке, над листолапою пальмою трелила.

Ясно блестела печная глазурь.

Василиса Сергевна сказала с сухой мелодрамой в глазах:

– Задопятов ответил ко дню юбилея.

И стала читать, повернувшись к балконной двери, где квадратец заросшего садика веял деревьями:

?Читатель, ты мне говоришь,

?Что честные чувства лелея,

?С заздравною чашей стоишь

?Ты в день моего юбилея.

?Испей же, читатель, испей

?Из этой страдальческой чаши:

?Свидетельствуй, шествуй и сей

?На ниве словесности нашей.

Читала она с придыханием и с мелодрамой, – сухая, изблеклая, точно питалась акридами; нервно дрожала губа (губы были брусничного цвета); и родинка волосом темным вилась над губой; при словах «шествуй, сей» она даже лорнетом взмахнула в пространство деревьев.

И веяли бледно гардины от бледных багетов; в окне закачалася ветвь с трепыхавшимся, черно-лиловым листом.

– Да какие же это стихи: рифмы – бедные; у Добролюбова списано.

Голос приблизился.

– Что? А – идея? Гражданская, да, не… какая-нибудь там… с расхлябанным метром… как давеча…

– Это был стих адонический: чередованье хореев и дактилей…

Вместо хореев и дактилей – ветер влетел вместе с Томочкой, песиком; и уж за ним ветерочком влетела Надюша в своей полосатенькой кофточке, в серо-кисельной юбчонке, расплесканной в ветре, в ажурных чулочках.