Грехи отцов

Маменька в юности жила воспитанницей в семье Ромодановских. По сути, прислугой при их дочери, Екатерине Ивановне. Поэтому нас милости ради иногда звали на балы.

По мере рассказа тон её делался всё жёстче.

– Выезжали мы по одной, ведь у нас на всех было только одно приличное платье. Обычно брали кого-то из старших сестёр. Обеим перевалило за двадцать, и надежды выдать их замуж уже почти не оставалось. Сёстры были толстушками, и платье шили по самой крупной из нас, на мне оно висело, как на ярмарочном шесте.

В голосе княгини послышалось ожесточение, словно она вспомнила старую, так и не отболевшую обиду.

– Светские щеголихи над нами откровенно потешались, ведь все замечали, что мы надеваем одни и те же уборы. Когда родители поняли, что Андрей Львович влюблён, они сказали, что выдадут меня только когда пристроят старших сестёр. Это казалось невозможным: мало того что все мы были бесприданницами, так обе сестрицы ещё и страшны, как чума с проказой. И Андрей Львович совершил невозможное: дал им приданое и нашёл женихов.

Она всхлипнула. В темноте Филипп не видел её лица, но слышал звеневшие в голосе слёзы.

– Если мы с вами начнём враждовать, это убьёт Андрея Львовича. – Голос вдруг стал тусклым, словно она сильно устала. – Он очень трудно переживает смерть детей. Почему-то взял себе в голову, что это его вина.

– Отчего умерли ваши дети?

– Они рождались слабыми. – Она судорожно вздохнула. – И Андрей Львович решил, будто это Бог наказывает его за былые грехи. Знаете: грехи отцов падут на головы детей их… – Она отпустила руку Филиппа, и он ощутил невольное облегчение.

 – Он не желает больше иметь детей и беспрестанно твердит, что скоро умрёт и я смогу устроить свою жизнь с молодым мужем. Он потерял интерес ко всему и тает на глазах. Если бы родился ещё ребёнок, он воспрянул бы духом, но он решил, что детей больше не будет, и тихо гаснет, как свеча.

Княгиня вдруг разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Привычный сонм чувств – обида, боль, ревность и тоска, внезапно отступил, и Филипп увидел рядом с собой молодую, милую и не слишком счастливую женщину.

Он осторожно обнял её за плечи, аккуратно гладя по волосам, как ребёнка.

Когда рыдания стихли, он сказал мягко:

– Не тревожьтесь, сударыня. Вы можете считать меня своим другом, если вам угодно. Я не собираюсь враждовать с вами.

***

Всё утро Филипп метался между чувством долга, твердившим, что он должен немедленно возвращаться к Алексею, и новым, названия которому не знал.