Пьяная Россия. Том четвёртый

Мужчина лежал на грязном асфальте, тяжело дышал и ничего не говорил, изредка открывал глаза, но тут же к моему ужасу, у него показывались белки, тогда как зрачки совсем закатывались.

Все же я вызвал скорую помощь и помог загрузить несчастного толстяка в машину.

Но когда скорая скрылась за поворотом, заметил, что в пылу битвы толстяк ли или кто другой, обронил сумку. Сумка оказалась тяжелой. Я заглянул внутрь, увиденное поразило меня. Сумка была доверху набита золотыми изделиями.

Моментально поняв, что милиция не поверит в мою невиновность, я вместо того, чтобы бросить сумку с явно ворованным золотом на месте, сбежал, крепко прижимая сумку к груди, рассуждая об отпечатках пальцев и тюрьме.

После, дома еще жил в страхе, и каждый день смотрел криминальные новости, страшась услышать об ограблении ювелирного магазина, но так ничего подобного и не услышал.

Сумка пылилась в кладовке. Так прошло без малого пять лет. Наконец, я выудил из сумки пару колечек, отнес их к оценщику и ахнул, когда оценщик заявил, всего лишь бросив мимолетный взгляд на кольца, что это не золото вовсе, а бижутерия.

После таких слов я совсем сошел с ума, бегал по оценщикам, выгребая горстями, из сумки, злосчастные изделия, но всякий раз получал ответ – бижутерия, грошовый товар.

Моя жена, узнав, в чем дело, а я скрывал от нее и сумку с «драгоценностями», и саму историю, хохотала до икоты.

История эта имела конец.

За умеренное вознаграждение, я вернул ему сумку, с не таким уж получается и дорогим товаром.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила она, не отходя от окна.

Переверзев прикрыл глаза, молясь, чтобы женщина не приближалась.

– Я хочу вернуться к семье! – глухо произнес он.

Она вздохнула:

– Я знаю!

– То есть? – взвился Роман Владимирович.

Вместо ответа она положила ключи от новой квартиры на подоконник и молча вышла, тихо прикрыв за собой входные двери.

Переверзев настроившись на скандал, сник.

– Ушла и слова не сказала! Позволила втоптать свою душу в грязь!

Игорь Владимирович заметался, голос совести буквально вопил ему о несправедливости.