Сильфида

Сильфида

Федор Червинский

Рассказ русского прозаика, поэта и переводчика Ф.А. Червинского (1864 – 1918) повествует о «маменькином сыне» Алексаше Бобылеве. Он усердно сватается к интеллигентной и утонченной Валентине Ниловне. Парень старается изо всех сил: он даже напускает на себя лоск несвойственной интеллигентности. Своеобразное обаяние Алексаши по душе Валентине, но… Неожиданные проблемы в семье заставляют ее изменить планы.

Федор Алексеевич Червинский

Сильфида

I

Последние лучи солнца бросали розовые пятна на скошенный луг, серую ленту дороги и деревянный одноэтажный дом странной архитектуры.

Владелица усадьбы Анна Власьевна Бобылева, полная и розовая дама лет 50-ти, сидела в гостиной, в кресле, и с страдальческим видом нюхала нашатырный спирт. Единственный сын ее Алексаша – длинный парень 22 лет, лежал на диване, смотрел в потолок и усиленно дымил папироской.

– Скоро ли они, Господи! Поезд, чай, пришел давно, – заговорила после долгого молчания Бобылева.

 – Ох, опять нога затосковала.

– Не иначе, как что-нибудь печальное вспомнила, – пробормотал Алексаша.

– Что ты говоришь?

– Насчет вашей тоскующей ноги, маменька. Печальное что-нибудь вспомнила она.

– А, дурак?

– Не стоит благодарности, маменька.

– Хоть бы ты делом занялся; то табачищем дымишь, то на потолок плюешь.

– Когда же вы видели, маменька, чтоб я в потолок плевал? Это занятие бесплодное, а я, маменька, существо разумное.

– Разумное, видишь, существо! Где ты это разума набрался? В каком университете?

– Дайте срок, я и без университета мир удивлю.

– Ты бы лучше пошел да отца разбудил. Полно ему дрыхнуть.

– Это возможно! А, впрочем, вот и папенька – в натуральную величину.

– Слава-то, Господи, выспался! – обратилась Анна Власьевна к медленно входившему старику, смиренно и светло улыбавшемуся.

– Сейчас приехать должны.

– А? Так, так, так. Рад, матушка, рад.

Он сел на диван у ног Алексаши.

– Здоровье твое как, матушка? Все таково – ненадежно, а? – И, бросив беглый взгляд на сына, он весело и лукаво подмигнул ему, что доставило Алексаше, по-видимому, неизреченное удовольствий.

– У маменьки ноги тоскуют до чрезвычайности.

– Так, так, так…

– Едут! – крикнул вдруг Алексаша страшным голосом. Старичек вздрогнул. Анна Власьевна слабо вскрикнула и вскочила.

– Ох! Даже в сердце оборвалось. Этакий голосище оглушительный.

Она высунулась в окно.

– И врет – никто не едет.