Сильфида

– Стало быть, маменька, это мне почудилось.

– Ну и дурак!

– И правда, Алексаша, – заметил Бобылев, – голос, у тебя неумеренный. И маменьке при их слабой комплекции…

И он опять лукаво подмигнул сыну.

– Маменька, и она теперь, надо думать, красоткой стала, Валентнна Ниловна. И что только никто ее замуж не взял?

– Ну, как же ты не дурак? Она семерым отказала. И отец уговаривал, и тетки – нет, да и нет! Да и что ей торопиться? Ей и двадцати четырех нет.

– Девица, стало быть, в самом соку.

– Как ты выражаешься! И вот что это, Алексаша; не называй ты меня при них маменькой – все-таки, знаешь, они из Петербурга, а там этак не говорят. Зови меня maman.

– Маман? Извольте, маменька. Маман так маман. А папеньку – папан.

Старичок прыснул от смеха.

– Так, так… а, меня – папан, – забормотал он, хихикая.

Анна Власьевна посмотрела с них с подозрением и встала.

– Оба хороши, – сурово заметила она.

И она вышла, хлопнув дверью.

– Волнуется, – конфиденциальным шепотом заметил Бобылев. – Волнуется мамахон твоя: все ж, знаешь, богатые родственники… из столицы…

Алексаша затянулся дымом.

– Это Чибисов-то богат? С каких пор?

– Ну, все же, там хватить, – тут урвет… в трех банках числится или обществах каких… но знаю в точности.

– К нам-то они по надолго?

– На три дня, братец… либо на четыре – как билет позволит. Нилушка писал, что у них прямого сообщения. Торопятся. В Крым уже и женишки наехали… Хи-хи-хи! Да, кстати, – продолжал Бобылев, мгновенно сделавшись серьезным, – ты, Алексаша, достань мне у мамоньки рублей пять.

– Для машины?

– Винтики, винтики ей нужны, – заговорил Бобылев одушевленно. – Винтики, проволоки, гайки… Я Трофима в город пошлю – он привезет.

Жестикулируя и захлебываясь, он стал несвязно выяснять цель новых приспособлений, благодаря которым опасность трения маятника уничтожится и perpetuum mobile будет достигнуто. Алексаша, не вслушиваясь, смотрел на старика с улыбкой.