Жизнь из чемодана. Миниатюры

Он пытался сказать, но лишь сплёвывал багряные слюни.

– А сколько я по-твоему стою? – он лихорадочно полез в карман и достал сияющее кольцо.

– Ух ты, предложение делаешь, значит, не убежишь?, – он так замотал головой, что, казалось, короткостриженный овал проворачивается на его шее.

– Ладно, любовничек, иди вымойся и поговорим.

На крыше, довольный своим хулиганством, чистил горячим жиром лук крылатый Амур.

– Ха, сколько стоит любовь? Одна стрела – сердца двух, цена… Пусть теперь попробуют разбежаться, – он мило обнажил зубы, подошёл к обрыву крыши и полетел вниз.

– Ты неисправим, – донеслось откуда-то с небес, где, застывая огнём, собирались в созвездия млечные звёзды.

Эхо

Он снова покрутил головой, как же так, ведь всё могло быть исключительно иначе.

Синел рассвет.

Постель так нагрелась от тела, что он сбросил прогоревшее в нескольких местах одеяло, вновь, словно уйдя под воду, хлебнул изрядный глоток спёртого воздуха и закурил.

Что же получается, она кинула его на чувства, забрала с собой его сон и исчезла, растворяясь в мегаполисе.

Чёртовы сигареты, он силился прокашляться и сплюнул коричневую взвесь на клочок пятнистой газеты.

Он и полюбить-то успел неумело и завораживающие реснички видел вблизи мельком, и то, когда она наклонялась вперёд, чтобы по-змеиному прошептать его имя.

В темноте её чёрные глаза было практически не видно, он лишь ловил дикий блеск зрачков, хватая губами губы.

– Как целуешься! Ты ещё губы съешь, – смеялась она, и смех её шарил по углам эхом и утихал.

Она приготовила ростбиф, а он, вегетарианец по своей натуре, не знал, как отказать.

– Вегетарианец, но мясо, – снова этот шныряющий по углам смех.

Вообще трудно представить, что она ушла, ведь от неё пахло фиалками и весной.

За окном шипели метели.

Скрипели рамы, жалобно плача от ветродуя.

Её шубка, как шкура животного, распласталась на кресле.

Она пела по-французски, изредка смачивая пересохшие губы мокрющим язычком.

Бултыхалось в бокале «Божоле», и она большими глотками иссушала богемское стекло.

А потом, он даже не заметил, когда точно, испарилась в ночь.

– Ой, что-то голова закружилась… и укатилась, – проверяя углы громко рассмеялась она.

Он помнил этот смех, такое ощущение, что ему, смеху, было не вырваться из комнаты.

Снова закурил.

И снова мокротный кашель сдавил горло.