Страннствия

Пастораль? Да, видимо, она:

надпостельных ветхих ковриков орнамент,

зданий выцветших подтеки, как пергамент,

человек с тромбоном у окна…

Речь

Я говорю на чужом языке, не вашем.

Знаю, люди меня не понимают вовсе.

Мне отвечают капли в микстуре, и в душе ржавом

краны скрипят, привечая воду. Меня так мостик,

что над болотом завис, поучает: утоп, мол, в травках,

острый чужой язык сжигает меня, как время.

В каждой вмятине добрую дряблую краску

расколупала – на звук, просчитала свой рост на двери.

Каждая выбоина на дороге поет контральто:

это копыто, лошадь, я грусть ее слышу громом.

Так говорит с микроскопом бактерия, память,

и ни один из звуков, что спела б в хоре.

Ангелов? Не было, нет – и не будет здесь откровений.

Греет ногу в прихожей бродячий аист.

Кто-то еще лепечет родной мне речью —

над колыбелью явленья,

на грани – счастья.

Гансу Христиану Андерсену

1. Злой мальчик

Снег в жарком яблочке залег: в раю спечен;

на запах дыма в дом прокралась, как разруха,

стрела амурова из голубого лука;

в зеленом стрекоте спит мирно цокотуха,

поэт подставил ей камзолово плечо.

На спицах зонтика снежинок тает запись,

мешаются цвета – зеленый, красный,

дырявый зонтик в крылышках атласных

с гвоздя слетает и летает, как фугаска,

и приземляется в очаг, гвоздю на зависть.

А муху тот поэт рисует белым,

белее Кая, зеркала, слепца,

как музу, что упала и сгорела,

как музыки зелененькое тело,

под пеплом – святочный хрусталь,

и нет конца

лишь понедельному подельнику Лукойе.

Какое время выпало сырое,

когда б не различать добра с лица!

И память здесь – лишь об одной хромой ноге,

в коробочке, где спят рядком солдаты,

подобны балеринам и крылаты,

поскольку все убиты на войне.

Но наш поэт – он очень добр и стар,

и муха на плече его – как слава,

что соловья из зуда крылышка достала

принцессе, коей все казалось мало.

Мой милый Августин, я так в снегах устала,

как вечность в формулах, как пар – во льду зеркал!

Ваятель ангелов, ворон и чайных роз,

мой милый Андерсен, ты сам сказал, что остается

свиная кожа, позолота же сотрется,

но глупый мальчик со стрелой Агапэ[2 - Жертвенная, духовная любовь.

Он вечно зол (звенят, как струны, стрелы в ране),

он врет и издевается; забота

о нем не кончится, и снега позолота

хрустит, как яблочко цветное – в птичьем стане.