Страннствия

Но в петле заплутав у Васильевской суетной стрелки,

на тебя чем-то очень похожей своей непростой прямотой,

чужеземный стрелок, ты навряд ли поймешь

наши беды и странные сделки,

что в веках здесь вершатся любым из прохожих

с этим градом прозрачным над тусклою, злою рекой.

С этим древним туманом, что был моей первою юностью,

моей детской ветрянкой,

сознания рябью у сизой дремучей волны,

как качаются площади в мороси, пахнет французскою булкой,

и валятся в обморок улицы в утренней каменной сутолоке,

и как стынет гранит у воды

да мостами на дыбу истории местной возносит,

и мучат ожившие сны.

И не вдруг ты заметишь

в виньетках соборов, искусстве

и воздухе уксусном

петербуржскую, юную, совершенно иную – меня,

образ девочки странной, как знать,

вдруг предстанет, отмечен еврейскою грустью

неизбежных прощений, но всё же еще не уставшей прощать.

У решеток сквозных, у лебяжьего Летнего сада.

Я жила там.

А ты…

Мимоходом в глаза загляни

и ступай себе с Богом,

мне больше мгновенья – не надо.

Мой – до дыр

Андрею Белому

Аполлон Аполлонович жил на Фонтанке,

в коммунальной квартире,

на кухне три соседских шалтая-болтая

приготовляли яичницу,

Аполлон их недолюбливал

за едкий запах.

Он любил Мойдодыра

и порфиру душистой своей Софии.

Мойдодыр жил на Мойке, писал стихи,

на Фонтанку захаживал в мятом кафтане по воскресеньям,

Аполлон Аполлонович изобрел для него проспекты и утюги

(и духи для тех трех шалтаев), кормил бутербродами

и блоковским песнопеньем.

Оба были бедны. Шипела яичница фонарей.

Шалтаи-болтаи возносились над городом желтыми колдунами.

А через дорогу Белый стоял и плакал, как соловей,

стоял и плакал,

весь был белый-белый от Господа,

над голубым каналом.

Но его не позвали.

«Легкое дыхание разлук…»

Легкое дыхание разлук,

пастушок мой с дудочкой далече,

только звездным блеском вечер мечен,

только сердца одинокий стук:

тук-тук-тук – шершавых ниток ком,

пастораль под пальцами распалась,

улица, фонарь, такси, роддом…

нет, проехали, и ядовитая усталость —

в музыке, невнятной и густой,

мокрые тампоны лазарета

и каким-то чудом тот кусок

коврика с пастушкою в корсете.

И плывет, всплывает – сонный хор.

Нитки рвутся, и ревут младенцы.

В питерском колодце жутко тесно.

В мировом – не слаще – в унисон.