Сон в летнюю ночь

Степаныч живо развернулся к сидящему рядом Дмитрию Аркадьевичу и радостно, по-приятельски, словно, кроме них двоих в комнате больше никого не было, поделился с ним:

– Теперь ты понял, почему он всё про товар, да про возврат? Вот перец! Ещё бы про усушку и утруску вспомнил!

Не дожидаясь ответа от похолодевшего от страха Дмитрия Аркадьевича, снова развернулся к гегемону и громко произнёс, чеканя каждое слово:

– Заруби себе на носу, что личность этого, как ты выражаешься, товара, не так проста, как тебе хочется.

У гегемона подозрительно задёргался подбородок, и всё же он позволил себе возразить слабым голосом:

– Какая там личность… все эти загадочные женские личности всего лишь миф, который создали сами же женщины и навязали его доверчивым мужикам.

– Отменная дурость! – рявкнул Степаныч, – а если ты и в самом деле считаешь, что любую бабу можно просчитать и укротить, то ты… – не найдя сразу подходящего слова, он выставил перед собой указательный палец и принялся крутить им в воздухе.

«Дурак», – особенно не напрягаясь, мысленно закончил за него Дмитрий Аркадьевич. Он глядел на унижения гегемона и отчего-то тихо злорадствовал.

– …то ты не понимаешь, что вместо новой особы создаёшь психологическую матрёшку с вложенными в неё разными личностями, – закончил Степаныч и строго обвёл глазами каждого. Затем он в некотором раздумье почесал у себя за ухом и задал вопрос притихшей аудитории:

– А теперь подумаем все вместе, отчего же эта девица подмигивает?

Все, включая гегемона и слегка озадаченного Лёни, взглянули на монитор, где на них по-прежнему смотрела застывшая девушка.

Посмотрел и Дмитрий Аркадьевич. Странно, но в выражении лица девушки, несмотря на некоторую долю скорби, и в самом деле затаилось что-то неуловимо издевательское. И пока Дмитрий Аркадьевич смотрел, пытаясь разгадать, в чём тут фокус, в его сознании вдруг начал проклёвываться маленький неуверенный росточек догадки.

И чем дольше он смотрел на монитор, тем настойчивее этот хилый росток пробивал себе путь. За доли секунды он успел прорасти, увеличиться в размере, превратиться в дерево с пышными цветами, и наконец, увенчаться плодами… И вот в этих-то плодах как раз и заключалось то необъяснимое, то волнующее, то таинственное превосходство женщин, которое они приобрели за своё тысячелетнее рабство.