Известь

Потом опишет Плиний младший Помпеи гибель, а пока —

Чем парусила стлатта дальше, тем уязвлённее тоска

Была по Лесбии… В Египте (загадка Сфинкса) я решил:

Любовь – соитие событий, усекновение души.

Скатерть-самобранка

Всё спит… Надеюсь, что проснётся. Изнанкой грубою листа

Лукаво осень улыбнётся… Пролётом старого моста

Пришёл Кондрат в широко поле на перекрёсток трёх смертей:

Одна – паслась овечкой Долли, другая – утра мудреней,

Как тень от камня гробового, как стрелка компаса (лампас),

Указывала Иегову, и тем замыливала глаз.

Смерть третья – скатерть-самобранка – была злоумна и хитра,

Свистела дыркою баранки, гремела дужкою ведра.

Она, ничем не отличаясь от света яблони в саду,

Как лодка, обретала чалость и обитала там и тут.

Смерть обиходила, шуршала, топила печь, метала стог,

Ждала меня в платочке алом на перекрёстке трёх дорог.

И по щеке её катилась слеза несбывшихся надежд,

Когда над родиной пылилась звезда за город Будапешт.

Пылал-горел Семипалатинск зарёю новой по холмам.

Смерть, словно сорок тысяч братьев, мне письма отправляла в спам.

И чуя нервное дыханье, как промельк шторы на окне,

Я перепуган замираньем души, навязанной извне.

Маргаритки

Смерть, как вериги на запястьях, сердцебиение копыт.

Плету с утра, печальный мастер, венок из белых маргарит

ок… Странное сословье, цветы, украсившие склон,

они вплетаются с любовью в пространство света – от окон

до леса.

едва представлю, что я умер – не ощущается душа.

Цвети травою многолетней, скрипи поклонною сосной,

поэт. Отныне только эти цветочки властны над тобой.

Сентиментален, до блевоты, плету дрожащею рукой

венок (сонетов?) … Что ты, что ты… На это есть поэт другой.

Он вечно стар, он дышит в спину – он ад придумал круговой,

он человеческой мякиной набил рот Вечности. Бог мой!

Зачем якшаюсь с ним с тех пор я – до алчной перхоти в зобу?

Так древоточец-жук упорно точит отверстия в гробу,

так роет норы крот сомненья (вулканов жерла вдоль дорог),

откуда стон недоуменья: а есть ли Бог?

Викинг

Над тёмной водою Ла-Манша на утлом, гнилом корабле

Скольжу, как пассажи Ассанжа (кортежи, плюмажи Рабле)…

Вход в Темзу баржою запружен, и пушки пристать не велят:

Я был никому здесь не нужен пятнадцать столетий подряд.