Колизей

Из каких забытых мемуаров всплыли герои «Ночного карнавала» – красавица Мадлен, по происхождению русская, и великий князь Владимир? Мадлен – Магдалина, значит грешница, ставшая прославленной в Евангелиях святой: символика чересчур прозрачна, она как на ладони. Князь Владимир, «владеющий миром», носит имя одного из первых русских князей – и на том спасибо: цепь исторических ассоциаций благополучно собрана.

И начинается танец – он звучит почти в каждом стихотворении этой французской фантазии. Танец – сон о России, танец в кафе (Крюкова иной раз пишет по старинке – «кафэ»), танец в борделе, танец-отчаяние, танец – любовь… Как удалось автору выстроить все здание этой любовной, по сути, книги на танце – Бог весть; однако наиболее сильными «танцами» здесь я считаю «Бал в Царском дворце» (тут через танец невероятно, почти как в кино, с наслоением кадров, показана величайшая трагедия России ХХ века – революция, красный террор, гибель Царской Семьи) и «Последний танец над мертвым веком», где герои-возлюбленные, кружась в гигантской широты вальсе, танцуют, вихрем несутся над всем пережитым – не только ими, но и всеми русскими людьми:

Мы танцуем над веком,

где было все —

от Распятья и впрямь,

и наоборот,

где катилось железное колесо

по костям – по грудям – по глазам – вперед.

Где сердца лишь кричали:

«Боже, храни

Ты Царя!..» – а глотки:

«Да здравст-вует

Комиссар!..» – где жгли животы огни,

где огни плевали смертям вослед.

О, чудовищный танец!.

Унесемся далеко.

В поля. В снега.

Вот она какая жалкая, жизнь:

малой птахой – в Твоем кулаке – рука —

воробьенком, голубкой… —

голубка, да.

Пролетела над веком —

в синь-небесах!.. —

пока хрусь – под чугун-сапогом – слюда

наста-грязи-льда —

как стекло в часах…

Мы танцуем, любовь!.. – а железный бал

сколько тел-литавр,

сколько скрипок-дыб,

сколько лбов, о землю, молясь, избивал

барабанами кож,

ударял под дых!

Нету времени гаже.

Жесточе – нет.

Так зачем ЭТА МУЗЫКА так хороша?!

Я танцую с Тобой – на весь горький свет,

и горит лицо, и поет душа!

Иной раз танец тут становится инструментом провидения, предсказания, предчувствия: он перестает быть «танцевальной метафорой» и превращается в историческое пространство, которое бесконечно кружится, летит, колышется и движется, в сам земной воздух, окутывающий многострадальную, покинутую страну:

Везде!..