Стихи и рассказы

Вася испугался, что сейчас с поэтом случится удар. Он даже на миг представил заголовки газет: «Великий поэт умер, распивая с незнакомцем настойку на облепихе с клюквой». Но потом голова поэта запрокинулась, и стены кабинета сотряс громкий хохот.

– БАРАБЕК!!! – сквозь смех кричал светило русской поэзии. Он снова упал рядом с Васей на диван и смеялся еще минут пять, стуча ногами по полу.

Немного успокоившись и переведя дух, он посмотрел на Васю, вытирая выступившие слезы.

– Откуда ты эти образы берешь? Кто такой Барабек?

– Ну… – Вася задумчиво надул щеки, пытаясь найти нужный ответ.

– Для рифмы, – повторил поэт. Он встал с дивана и немного шатающейся походкой пошел к потайной дверце шкафа.

Пустая бутылка с настойкой валялась на полу под диваном. Вася допил остатки содержимого своего бокала и только сейчас почувствовал, что сильно пьян. Ну не то чтобы сильно – говорить он мог членораздельно, но страх перед ситуацией, а главное, перед исторической личностью, которая сейчас копошилась в импровизированном баре, исчез полностью.

– Смородина! – послышалось у шкафа. – Натурально, смородина!

Пушкин, наконец, вынырнул из недр, и в руках у него была бутыль с темной жидкостью. Он нетвердой походкой подошел к Васе и протянул ему бутылку.

– Это тоже Нащокина подарок. Ох и знатные у него в деревне настойки делают.

Вася принял увесистую бутыль, понюхал у горлышка и по голове разнесся терпкий запах смородины вперемешку со спиртом.

– Давай, – сказал поэт, садясь рядом и протягивая бокал.

Вася попытался налить, но в глазах бокалов было почему-то два. Он выбрал правый и вроде попал – оба стали наполняться темной жидкостью. Посмотрев в глаза хозяину, он обнаружил вместо двух глаз четыре.

– Послушай, Александр Сергеич, а ты говорил, что завтра тебе к государю, на эту, как его… – Вася пытался найти нужное слово. – Во: на аудиенцию, – с трудом выговорил он.

Четыре глаза непонимающе моргнули несколько раз. Вася мотнул головой, и глаз снова стало два.

– К государю? – повторил Пушкин. – К государю – это святое. Умнейший человек, но дурак.

– В смысле? – не понял Вася. Он как раз наливал себе и остановился. – Как это?

– А, – поэт махнул рукой. – Как это, как это – так это. Вот смотри: я камер-юнкер, представляешь? Камер-юнкер, мать его. Пушкин – камер-юнкер, понимаешь?!

– Нет. – Вася слизнул с горлышка бутылки каплю.

– Меня знает вся Россея, а я только камер-юнкер, – с горечью сказал поэт.