Ревнивая печаль

И я тоже сейчас приеду, слышишь? Я уже одеваюсь!

«Какая же я идиотка! – думала Лера, торопливо натягивая джинсы, на которых уже не до конца застегивалась «молния». – Зачем было ложиться черт знает куда, на Ленинский? Пока отсюда доберусь…»

Каждая минута стучала у нее в висках, пока она спускалась по лестнице с пятого этажа – как назло, ко всему еще не работал лифт, а голова у нее кружилась после месяца лежанья, – пока объяснялась с вахтерами, ловила машину на пустынном проспекте…

Ей страшно было представить, что происходит сейчас дома.

Ей повезло, она поймала машину почти у выхода из больницы. Правда, шофер показался ей не слишком трезвым и даже пытался с ней заигрывать. Но Лерины слова о том, что она спешит к больной матери, а еще больше, наверное, ее смятенный вид – сразу на него подействовали.

– Ну, держись тогда, девушка, – сказал он. – Какой же русский не любит быстрой езды!

Лера ожидала увидеть «Скорую» у подъезда.

Еще взбегая по лестнице, она услышала, что Аленка всхлипывает под дверью. Едва Лера открыла дверь, та бросилась к ней, со всего разбега уткнулась головой в живот; Лера даже не успела сдержать ее испуганный порыв.

– Мама, она совсем молчит, совсем! – в голос заплакала Аленка. – И не двигается нисколько! Я ее зову, а туда заходить боюсь…

Лера вбежала в мамину комнату, присела на край кровати.

«Боже мой, почему маму послушалась, не поставила ее на учет в нормальной поликлинике? – едва не плача думала Лера. – К участковому своему она привыкла, не хотела… Платная «Скорая» уже здесь была бы!»

– Мама, ты слышишь? – спрашивала она, прислушиваясь к дыханию Надежды Сергеевны, и голос ее, наверное, звучал так же беспомощно, как у Аленки. – Я здесь уже, ты меня слышишь?

Она десятки раз видела мамины приступы, они начались, когда Лере было лет десять, она почти привыкла к ним и обычно знала, что надо делать, и ампулы с лекарством всегда лежали в тумбочке у маминой кровати, и шприцы… Лера и сейчас торопливо выдвинула ящик, надорвала упаковку.

Но сейчас все было совсем иначе, чем всегда, это она почувствовала сразу, как только увидела мамино лицо.

Лицо у Надежды Сергеевны было такое неподвижное, каким не может быть лицо живого человека.