Люкс для сопрано без головы

Соединенные одной кровеносной системой сиамские близнецы не нуждаются в словах. До последнего времени ей даже в голову не приходило, что кто-то чужой может вторгнуться в эту близость и нарушить привычный обмен веществ. Его семья, дети, случайные романы, большей частью выдуманные репортерами, так же как и ее взрослая дочь и так и не повзрослевший консерваторский муж – это был только фон для главных событий. Как подставной пейзаж в окне машины, на заднем сидении которой герой и героиня заключают друг друга в объятия.

Две головы, два сердца, две пары рук, и никаких третьих лиц за исключением шофера, который не появляется в кадре.

– Елизавета Григорьевна, – напомнил о себе корреспондент. Она заставила его повторить просьбу. Двойное интервью перед премьерой, задание редакции. Две главных женских партии. Она и новая прима.

– Значит я – старая прима? Или меня уже списали во второй эшелон?

Репортер спохватился, предъявляя нелепые, школьные оправдания.

– Допустим, – перебила она, – я не возражаю.

Но у меня катастрофически нет времени. Позвоните в пресс-службу. Возможно, завтра, в перерыве между репетициями. Ничего не могу обещать.

Он еще благодарил, она уже давила пальцем на кнопку телефона. Костюмерша внесла в ее гримуборную костюм для финальной сцены, даже на вид тяжелый, неудобный, стесняющий шею гигантским веером-воротником. Образчик безвкусицы молодого выскочки, модного столичного шарлатана.

– Господи, сколько всего наверчено! – вздохнула Лиза, переглядываясь с виноватой и сочувствующей костюмершей.

 – Еще и шлейф! Я же его оборву.

– Если слишком длинный, подошьем.

– Я уже вижу, что длинный. А тяжелый-то! Это же мука настоящая.

– Все почти жалуются, особенно последний акт, – доверительно сообщила костюмерша. – Только у блондинки нашей платьице легонькое, даже без проволоки. И воротничок испанский, небольшой такой. Подчеркивает.

Лиза пожала плечами.

– Хорошо, если есть что подчеркивать.

Делая вид, что уловила недосказанность, костюмерша усмехнулась.

Нагнулась, оправляя оборки юбки.

– Савельев прямо говорит, что эта опера несчастливая. Что не надо ее ставить. Вроде, какой-то театр сгорел, и еще были случаи.

Все знали, что за «Марией Стюарт» тянется шлейф несчастливых постановок, но К. ничего не хотел слушать. Позвал молодого режиссера, столичного вундеркинда. Тот привез с собой команду оформителей – наглых, модных, в квадратных очках, с бородками.