Реперные точки

Меня в коммуну Родина стремила,

я и шагал, за тройки лишь стыдился,

а инвалид-сосед, война скосила,

со стенки снять портрет распорядился.

Он мне твердил, что я, покуда мелок,

всех должен слушать, доверять не многим.

Случись учет поделок и подделок, —

себя с умом не выказать убогим.

И грянул гром, мы в форме, как кадеты,

и молния, пришли девчонки в школу.

К нам, не к себе, все в банты разодеты,

теперь вниманье им, а не футболу.

Под формою гормоны заиграли,

себя уж не считаем детворою.

Одни в стихах любовных заплутали,

других романтикой влечет блатною.

И я был грешен, трудно отказаться,

чтоб во дворе не звали слабосильным,

в сарай с бруском тихонько забирался,

затачивал ромбический напильник.

Куренья опыты прервал родитель,

ох, как потом садиться было сложно.

Но… видно всем порокам я обитель,

хоть и ремня поболе было б можно.

Вот пятьдесят четвертый с целиною.

Тогда сестра на подвиг уезжала,

а я был горд причастностью такою.

Впервые сердце острой грустью сжало.

Вот год другой, другие впечатленья,

впервые дачу сняли среди сосен.

Из злых трущоб в лесные откровенья,

век не видать тебя б златая осень.

Но дача часть, по ней восторги лишни,

мне «Смену» подарили в это лето!

До «Сладкой жизни» не дошел Феллини,

но «папарацци», (мне), не важно это.

Вот уж когда пацанчик потерялся,

и стал «охотником за головами».

За репортерский труд с задором взялся,

довел до бешенства иных, – буквально.

Вот пятьдесят седьмой для афоризма.

В апреле получили мы квартиру,

прощай жильё еще времен царизма,

– Восторг и слава теплому сортиру.

В кирпичный дом на Ленинском проспекте,

да к финской кухне, да к огромной ванной,

ну как властям не расточать респекты,

стряхнув остатки жизни голодраной.

Был Фестиваль, всех языков смешенье,

и девочки какого хочешь цвета.

Конечно… молод был для «отношенья»,

но фантазировать ведь нет запрета?

Кондомы, порно-фотки, чуингам и

бейсболки, что увешаны значками.

Товаром этим бойко фарцевали,

рублями прирастали, трояками.

Но все конечно, даже фестивали,

закончен праздник, началась рутина.

Обычной жизни радости, печали,

уныло-блекло-школьная картина.

К концу уж полусотые скатились.

Но… пятьдесят девятый отличился.