Человек пишущий

Выходило несколько другое, чуть-чуть хуже или лучше – неважно, когда дело касалось средненьких опусов, самые же лучшие вещицы, которые не отсылал никогда ни в какие редакции, те, что, по его собственному мнению, составляли личный золотой фонд, воссоздать не удалось, просто не мог заставить себя за них взяться.

Нет, правда, возьмешься – да не получится, кто бы сомневался – стопроцентно не получится, времени прошло уйма, та единственная внутренняя музыка давно отзвучала, о чем пела она, кто теперь знает? Что в итоге получится? Что он в основном и главном есть ничто, а на эту тему Заваркин предпочитал более не размышлять: тут же со злобным скрипом открываются мрачные врата…

Это касалось и рассказа, герой которого явился к Глебу во сне, вызвав одним своим взглядом чреду печальных событий.

Тьфу-тьфу, по крайней мере депрессия оставила его немедленно, стоило взяться за перо, одновременно с этим семейное положение день от ото дня ухудшалось: Глеб продолжал мыкаться без работы, мать хворала, существовали кое-как на одну ее пенсию – брат заболел очень серьёзно, как на зло, тоже пребывая в безработном состоянии, оказался без больничного листа.

Еще случилось нечто странное с Глебом: в одночасье разочаровался он в милом друге Аркадии, причем отношения прекратил без всякой ссоры, потому как физически его нынче сносить не мог. Именно физически. Стоит заслышать только голос – сразу руки в ноги и бежит куда глаза глядят вон из дому. Что с чего? Лишь явится тот поддержать болезных, немедленно исчезает под любым предлогом, лишь бы не слышать ласкового, увещевающего голоска бывшего милого друга, чем, конечно, страшно расстраивал родню, как всегда благодарную Аркаше за ту моральную и духовную поддержку, которую он им оказывает в трудную минуту.

Потом мать с братом один за другим скоропостижно скончались: родительница от инфаркта, у Валентина вскоре после того обнаружилась неоперабельная уже онкология в последней стадии, узнав о чем, он сгорел буквально за два месяца.

У Заваркина начались видения: то утром, бреясь, вдруг увидит, как в зеркале у него за спиной братец пройдет, то смотрит вечером телевизор и вдруг ловит себя на том, что слушает, как на кухне мать с Валентином ведут привычную беседу о житье-бытье, не тамошнем, запредельном, но здешнем, самом обыкновенном, привычном, будто и не умирали вовсе.

И как только Глеб поймет, что слышит не то, разом смолкнут, ровно ничего не было, кроме его, Заваркинского, расстройства психики.