Шепот волн Обводного канала

Я тоже – «маменькин сынок» и на своей судьбе испытал каким прессом давит материнская любовь и каких стоит усилий и страданий, чтобы вырваться из под катка этой всепоглощающей благороднейшей и прекраснейшей любви, что, как правило, калечит жизнь мужчине, даже если мать понимает, что губит своего ребенка. Это она умом понимает, а сердце, сконцентрированное на нем одном, в котором и муж, и сын, и брат, и отец в едином лице… Не дай-то Господи! А жалко-то как! Мать-то! Особенно, когда она понимает, что заедает сыну жизнь и начинает «приносить себя в жертву».

Собственно, ведь то, что у большинства моих сверстников отцы полегли на фронте, сделало жертвами не только их матерей – наших бабушек, не только наших матерей- их жен, но и нас… И это не только трагедия сиротства! Вернее, в трагедии сиротства есть и еще одна грань – безграничная, она же безумная, материнская любовь!

Наиболее удачливыми среди нас, сыновей матерей-одиночек, оказывались хулиганы.

Нет! Неправда! Таких случаев я за всю жизнь на пальцах одной руки не перечту. Чаще так: негодяй, уголовник приведет в дом девочку-ромашку, и на все оставшиеся дни, жизнь ее изувечит, ногтя на мизинце, ее не стоит , а мать ее все равно ненавидит! Потому что сынок был ее, а э т а ( их как правило без имени зовут).

Одна моя знакомая – добрейшей души казачка-хуторянка, проживающая в Питере, в законном браке, родила нечто, более всего напоминающее своей синей попкой ободранного кролика с прилавка гастронома, и как величайшее свое достижение, как вершину мужской красоты, демонстрировала мне, лучшему и вернейшему другу семьи, это уписанное создание, с морщинистым лицом ящерки, лягушачьими лапками и головенкой с кулачек, какая еще совсем не держалась на ниточной шеечке.

– Видал! – рокотала она, прижимаясь к нему своим усатым ликом, напоминавшим Медного всадника, – Крррасавец мой… Боец! Смерть девкам! Сноху уже ненавижу!

И наблюдая эту материнскую страсть, эту облачную нежность, с какой каждый час, совался в пиявочный ротик сосок, величиною со здоровенную ягодину шелковицы, с трудом верилось, что «тетя – шутит».