Написано около ПИРСа

Внимательно все обнюхав, ты почему-то стал заигрывать с папиными шнурками от ботинок. Именно из-за этой любви к длинным верёвочкам мы и назвали тебя Шнурком, малыш, – я увлеклась воспоминаниями о Шнурке-котёнке и невольно улыбнулась.

– Так это я от волнения, – он смущённо опустил мордочку и распушил хвостик.

– Ты был забавным и очень хорошим. Старательным, – я смотрела на своих котов, мысленно к ним прижимаясь. – Помнишь, малыш, как ты пытался походить на людей? Ты усаживался в унитаз и справлял там маленькие кошачьи дела.

– Я очень хотел быть вашим, – эхо доносилось с радуги все тише.

Мои глаза увлажнились. Внутри жадным пламенем разгорался стыд:

– Простите.

Маркиз презрительно зашипел. Шнурок стал старательно вылизывать лапки.

– Люди – бессердечные существа. Думающие только о себе, – Маркиз начал вещать твёрдо и весомо. – Мы для вас не важны. И многим – не нужны. Что стоило тому лихому шоферу немного притормозить и дать мне возможность перебежать дорогу? Ведь я шёл домой.

Каждое слово будто вбивало в меня гвозди. Обвинительные речи Маркиза вонзались острыми ножами. Шнурок, сжавшись в мягкий серый комочек, горестно молчал.

– Ребята, – я что-то пыталась сказать, как-то оправдать тех людей. Поняла, что это бесполезно. Просто молчала и смотрела на своих пушистиков сквозь слёзы.

– Не плачь. Не надо. Мы видели, как вы убивались. Как искали в ливень и темень, – голос Маркиза стал мягче.

– Он по-человечески похоронил нас, – заговорил Шнурок, когда Маркиз умолк. – Ведь мы были – его. Поэтому… мы не в обиде. Мы продолжаем вас любить. И вы любите нас. Пожалуйста.

Радужная дымка рассеялась, растворившись в тумане.

Котов уже давно нет.

И разговора этого не было вообще.

Но мне до жгучей боли стыдно. И горько. До сих пор.

Повезло

Вахрушева Ольга

Рыжеусый Кузьма неподвижно сидел на заборе и из последних сил боролся со сном.

«Да, разморило некстати, свалюсь ненароком, – думал он, продолжая довольно облизываться. – Жирная была хозяйская рыба под сметанным соусом. Так объелся, что лень шевелиться. Повезло – никто не видел. А то скандала не миновать».

Кузьма летом в дом заходил редко.