Жизнь как притча

– Слушай меня, дружочек. Во-первых, успокойся. То, что ты совершил, поверь, не худшее из зол. Да, ты предал клятву. Но в монастыре ты узнал заповедь «Не клянись». Ты предал самых дорогих тебе людей. Но ведь это упасло тебя от худшего зла. Теперь ты знаешь и это. Святая церковь даже не отпевает самоубийц, до того они противны Богу. Ты обвиняешь себя в трусости, значит, ты обвиняешь своего ангела-хранителя, который спас тебе жизнь. Выходит, ты обвиняешь Самого Бога? Согласись, тут есть о чём подумать. Тебе тяжело, твой разум застит горе.

Савватий выдохнул.

– Терпеть не могу читать православные морали! Но по-другому сказать не умею.

– А как же мои товарищи, отче? Выходит, им нет прощения?

– Ответить нелегко, – произнёс старец. – Мы все очень разные и судим об одном и том же, как правило, по-разному! А потом удивляемся: почему Бог одному дал столько, другому – столько? Бог, как сеятель, метнул нас в жизнь: летите, люди! Он наделил каждого свободной волей: думай сам, куда тебе следует упасть.

– Отче, вам бы лекции читать, – Агатий скривился в печальной улыбке.

– Лекции? – чуть помолчав, ответил Савва. – Чтобы учить людей, надо быть безгрешным, как Христос. Иначе будешь сеять поверх знаний собственные грехи. Так-то.

– Почему поверх?

– А как же? Всё существенное имеет вес и оседает, а всё, мягко говоря, прочее всплывает одним в укор, другим в удовольствие.

– Это вы, наверное, про телевидение! – оживился Агатий.

– И про него тоже. Клоунов нынче развелось больше, чем хлеборобов, – усмехнулся старец.

Агатий с удивлением посмотрел на старца.

– Отче, какой же вы грешник?

– А кто ж? – Савва спрятал улыбку, довольный уже тем, что отвлёк собеседника от тягостных воспоминаний. – Помнишь поговорку «Чем дальше в лес, тем больше дров»? Так и в деле спасения. Новичок бесам не интересен, он для них как игрушка.

– Кто?

– Да никто.

– Вообще никто?!

– Святой да дурак – вот кто.

Глава 4

«Обыденный»

Исповеди Агатия неожиданным образом задели Савву за живое, нарушили бесстрастие его ума. Чувствительное сердце старца наполнилось жалостью к огромной стае таких же юнцов, на долю которых выпало несостоявшееся счастье.