Неуязвимость

Мы хотим быть целым вдвоём —

оттого мы смыкаем лбы.

Моё тело выбрало дом,

только сердце просит борьбы.

И опять я встаю и иду.

И иду, и иду, и иду.

По беде, по воде, по льду,

да у всех-превсех на виду.

И любовь я несу твою

словно талисман – в рюкзаке.

И любовь я несу твою

в каждой родинке на руке,

и в морщине между бровей,

и таблеткой под языком,

стуком в сердце, царём в голове,

в кошельке сушёным цветком.

Потому что любовь моя

без меня пусть хранит наш дом.

Потому что любовь моя —

половина от «мы вдвоём».

Это то, что тепло в тепле,

как свеча среди темноты.

Это то, что в каждом стекле,

в каждом зеркале видишь ты.

Вот сейчас ты глядишь в окно.

Там рассвета пожар голубой.

Мы с тобою вдвоём – одно,

и поэтому я с тобой.

Цирк одного поэта

Так сидела бы да век на тебя глядела,

будто нет мне совсем никакого другого дела.

Ни работы, ни быта.

Не ранена, не убита,

я гляжу на тебя и забываю, где я.

Я какой-нибудь клоун в съехавшем парике,

я живу в слезинке на светлой твоей щеке.

Жизнь моя – восхитительный цирк одного поэта.

Рёв слонов. Стук копыт. Пляски смерти невдалеке.

Очень много цвета.

Нет, я вовсе не говорю, что живу в аду.

Я с огнём в ладу и с музыкой этой в ладу.

Я хожу колесом, не сходя с языков, умора.

…Но когда я смотрю на тебя, словно на звезду,

сквозь трепещущий купол, сквозь пёструю ерунду —

то все звери мои опускают смиренно морды.

Если сердце взорвётся – значит, оно граната.

Если сердце взорвётся – значит, любовь – война.

…Я гляжу на тебя, и мне ничего не надо.

Из меня уходит бравада и клоунада,

остаётся одна только нежность да тишина.

Сердце в клетке свернулось и дышит огромным тигром.

А они утверждали, что в нём дофига тротила,

а они убеждали, что нет счастливой любви.

Я гляжу на тебя и знаю, что подфартило.

Ты глядишь на меня

и говоришь:

«Живи».

Василиса

Так крутили её мусора, вертели да громко ржали.

– Ты зачем, дура, песни крамольные пела с бомжами?

Морда, дескать, твоя разбита, да платье рвано,

а сама всё знай про Ивана да про Ивана.

– Прилетит в отделенье боец, мол, на белой маршрутке,

да повыбьет все зубы нам за такие шутки!

Мы на сказки, дура, твои, – говорят, – плевали, —

и хохочут всеми тремя головами.

…А уста у неё – вкуса блокадного хлеба.