До-мажор. Повесть-матрёшка

Придётся всего лишь за косарь два часа тут корячиться…

Тимур взмахнул головой, его вороной хвост написал в воздухе чёрный басовый ключ и… Нет, он всё правильно делал. Как учили. Попадал во все ноты, правильно брал дыхание, рыдал там, где это требовал цыганский фольклор, фальцетил в меру… И, вообще, всё было очень прилично. Вполне на уровне тех лакированных, добротно обученных исполнителей, которым несть числа, и они неотличимы друг от друга.

– Ну что ты тянешь, как радио? – возмущалась наша преподаватель вокала Анна Михайловна Кривозуб.

 – Ведь слушатели сейчас нижнюю челюсть вывихнут! Где во всём этом Катя Кирюшкина? Я слышу всего лишь среднестатистический женский вокал, который присутствует в нашей жизни уже, как фон. Под него можно корчевать пни, лепить пельмени и бегать трусцой. Он безлик, а значит пошл! И это не искусство!

Тимур – этот глянцевый красавец – пел, как «радио». Плевать ему было на случайное цыганское счастье, на скрипучие кибитки, на костры и вечную «дорогу длиною в жизнь». Он пел: – «Ми-ми-до-ля-соль-ля-фа-ми-соль…».

А надо было: – «Мохнатый шмель, на душистый хмель…».

Девицы хлопали нарочито щедро, показывая, что аплодисменты – вещь лимитированная, и на мою долю их уже не хватит. В красное ведро Тимура Герцони полетели бумажки с изображением российских городов и посыпалась мелочь. Я поняла, что в моё зелёное полетят скомканные салфетки, а вместо аплодисментов меня ждёт долгое издевательское «У-у-у-у…». И побредёт восходящая звезда русского романса Катя Пуаре, как оплёванная – без денег, без славы и уже без чувства собственного достоинства.

И тут меня пробило, как током: – Да ведь такой сценарий был известен заранее! Ну, и гад же этот Герцони. Решил за счёт меня лишний раз пропиариться. – я обозлилась. – Вот же нарцисс поганый! Ладно, я тебе сейчас устрою атмосферу лирики, любви и душевной гармонии! – я выкинула из головы романс «В лунном сиянье…», взяла на своей Джамбе кондовый ля-минор, переключила лицо с одухотворённого на лицо строгого режима и ахнула тюремным сопрано из отцовского плеера:

– Что ты мусор зенки пялишь на мои наколочки?.

.

Никогда я не была настолько глубоко погружена в образ. Я ничегошеньки не видела перед собой, кроме тюремных нар, а также похожего на бекар кусочка синего неба в крупную клетку и татуировки на левой груди – обнажённая русалка с надписью – «Люби свободу, как русалка воду». Во всяком случае, если бы Анна Михайловна Кривозуб слышала сейчас меня, то осталась бы довольна.