Горечь

А сама я болела ангиной

И почти не могла говорить…

Только мать в них вникала едва ли,

Понимая буквально своё,

И открытки опять прилетали,

Словно яркие губы её.

И опять в них росли кипарисы,

Подпирая собой небеса,

И слетались певцы и актрисы,

Привозя на курорт чудеса…

…Я читала их долго и честно,

В них жила моя странная мать.

А потом поняла – бесполезно

Мне хотелось её понимать.

Солнечный удар

Наш дворник был уныл, но мёл дороги взглядом,

Летая на метле, не понимал чудес.

А я смотрела вслед, в мечтах садилась рядом,

Примеривая к ней свой малый детский вес.

И в жаркий летний день, что есть,

набравшись духу,

Я прыгнула в окно – и села на метлу!

Но дворник чумовой стряхнул меня, как муху,

И закрутил метлу в свистящую юлу.

Был жёстким тротуар. Я глаз не закрывала —

Вокруг всё тот же двор, и дворник, и метла.

Она была юлой, и искры выметала…

И ясно поняла, что просто умерла.

Стемнело. Отжило. Но не было испуга

От яростной жары, накрывшей прежний мир,

А солнце и юла питались друг от друга,

И воздавали светом дань за этот пир.

Душа не унеслась в заоблачные дали.

Она жила внутри, в оранжевой юле.

Мы с дворником одним секретом обладали,

Скрывая от других, что кроется в метле.

…Едва набравшись сил, я встала спозаранку,

Приблизилась к метле… Но тут, умерив пыл,

Мне дворник пробасил:

– Иди, надень панамку!

И солнце от меня ладонями закрыл.

Платоновский лес

Два свода – земли и небес

Смыкались в запущенном парке.

Под радугой каменной арки

Виднелся Платоновский лес.

Вдали обозначен едва,

Он таял от зноя и света —

Бесцветная в пламени лета,

Прозрачной казалась листва.

Вблизи этот лес, словно дух,

Явился нам разным и странным —

Исполненным сумрачной тайны

И сонным, как тяжкий недуг.

Уже через пару шагов

Он взял нас в тугие объятья —

Но женщина в ситцевом платье

Хотела к обеду грибов.

Он сразу же нас невзлюбил

За то, что ступали в растенья,

Считая, что здесь запустенье —

А он их растил и копил.

Он властно манил нас назад,

Затаптывал тропы и вехи,

Где были гнилые орехи

И дупла с лицом бесенят.

Он нам ничего не давал.

Уж очень мы были мирские,

И праздные, и городские —

Для тайн, что он свято скрывал…

Но девочка с чёлкой прямой —

Наверно, сама подрезала —

Шершавые губы лизала,

И не торопилась домой.