Волк среди волков

Медленно ставит он подсвечник на место, задумчиво проводит пальцем по несомненно приделанной руке и говорит:

– Н-да, картины. У вас дома должны быть очень недурные вещи – полотна твоего отца.

«Ага! Вот чего тебе нужно!» – с глубоким удовлетворением думает Пагель. А вслух говорит:

– Да, правда, там кое-что еще осталось очень неплохое.

– Я знаю, – говорит Цекке, наливает еще по стакану, сперва Пагелю, потом себе. Он усаживается поудобней в кресле.

– Так что, если тебе когда-нибудь понадобятся деньги… ты видишь, я покупаю картины…

Это был удар, первый ответ на его дерзость, но Пагель и виду не подал.

– Я не думаю, чтоб мы сейчас продавали.

– В таком случае ты не совсем осведомлен, – улыбается ему любезно Цекке. – Еще в прошлом месяце твоя мать продала в Англию, в Глазговскую галерею, «Осенние деревья». Ну, за твое здоровье! – Он выпил, снова самодовольно откинулся в кресле и бросил безобидно: – Вполне естественно! В конце концов на какие же средства жить старой женщине? То, что у нее было в бумагах, превратилось сегодня в мусор.

Цекке, правда, не осклабился, но Пагель отчетливо чувствует, что обозначение «добрый друг», которое он еще сегодня утром применил к нему, сильно преувеличено. Два удара Пагелю уже нанесены, не заставит ждать себя и третий. Правильно, фон Цекке всегда был ядовитой жабой, злобным врагом. Лучше уж встретить его на полпути – так по крайней мере скорее будет покончено с делом.

Он говорит – и старается говорить как можно безобидней.

– Я сел на мель, Цекке. Нельзя ли перехватить у тебя немного денег?

– Что ты называешь «немного денег»? – спрашивает Цекке и прямо смотрит на Пагеля.

– Ну да в самом деле немного, мелочь для тебя, – говорит Пагель. – Что бы ты сказал о ста миллионах?

– Сто миллионов, – говорит мечтательно Цекке. – Так много я не заработал на всех красотках варьете…

Третий удар, – и кажется, чистый нокаут.

– Ты прав, Цекке! Великолепно! А я форменный болван. Мелю вздор и заношусь, а сам хочу у тебя призанять. Нагличаю. Но знаешь, когда я сюда вошел, меня вдруг взяла досада… Не знаю, поймешь ли ты… Я живу в поганой конуре близ Александерплац… (Цекке кивнул, точно знал это.