Из варяг в греки

 – Ты, Скьёгг, всего на два года меня младше, а ума не отрастил.

Скьёгг Торольвсон нахмурился и сильнее налёг на весло.

– Видит Один, – продолжил Ульвар, – сестрица Хельга – наш выход из вонючей отцовой хижины. Выход в люди! Сам посуди. Княгиня своих братьев не обидит, а мы уж постараемся. Главное – показаться перед княжьим столом вовремя.

Младший брат возразил:

– Я не глупый, Ульвар. Сам видел, как я их воеводу срезал. Правда, думал, что сестра сядет в Искоростене. Но уж раз не сложилось…

– Тьфу! Да на что нам эти людоеды? Держи шире – до Киева идём.

 Ну. Кому ещё так боги улыбались, как нам? Да о нас висы слагать будут!

Скьёгг отвлеченно оглядел кроны сосен. Ему бы понравилось, если бы о нём, сыне лодочника, стали слагать боевые песни. Да найди такого мальчишку, кому бы не понравилось!

– Главное, – кивнул он, – как доберемся до Киева, добить этого мерзавца. Слыхал, как он про Хельгу молвил? Что безродная девка конунгу не чета, и зря всё это.

– Добьём, – согласился Ульвар. Пот со лба капал на душистое дерево, он грёб яростно.

 – Оттуда наш путь наверх и пойдёт.

Он видел тёплое марево над рекой. После ночного ливня всё дышало паркой негой. Ровный ветер то приносил из чащ облака тумана, то открывал просторы полей, а когда Днепр понёс плот на своих широких водах, от вольного духа закружилась голова.

– Эх, не ту реку назвали Великой, – сказал Ульвар, вспомнив родную переправу. Десять таких рек легло бы в русло Днепра, да всё не достало бы другого берега.

А в этот час ноги их сестры коснулись берегов киевских.

Ладья Свенельда вошла в Почайну – широкий ручей у Днепра, где была пристань. Новые поршни[6 - Поршни – название вида женской обуви у славян] на ногах уже перестали быть новыми – десятки дней стёрли их в конском стремени. Но сама Хельга была свежа, а робость перед неизвестным спрыснула щёки молочной кровью.

Высокая, хотя немного нескладная от возраста, она шла в окружении отряда, и за рвом у ворот частокола к ней встала новая свита. Теперь будущую княгиню окружало полсотни человек.

Её посадили в паланкин, четыре крепких плеча понесли резной трон над головами киевлян.

Поначалу она боялась глядеть вниз. Всё мерещились рожи Угарки и Ряшко. Но взгляд её встретил любопытную радость. Поляне, собравшиеся на стогнах, снимали шапки и кланялись в пояс.

– Матушка наша едет! – услышала она.

– Бела матушка!

Народ ждал её. Князю давно пора было жениться. Свежа была память смутного времени бесправия и безнаследия.