В миру

Да-да, этот невинный белокурый ангелочек с хрустальными глазками и смущенным взором, с пробивающейся из центра хрупкой грудки нежной хрипотцой, существо в полуосязаемой плоти, существо столь совершенное, что казалось, к нему не может пристать ничего земного. И вот этот аморфный призрак любви и счастья, девушка-мечта – навесила на Марата Галеева банальный трипак.

Да, это была она, и бессмысленны были гадания и сомнения, ибо кроме нее не было у меня ни с кем встреч долгое время. Погоревав по поводу женского вероломства вообще и Люсенькиного в частности, изрядно выматерившись и навсегда засушив в сердце первую быть может, колючую розу настоящей любви, насовав в штаны ваты и запасясь ею по всем карманам, я двинул искать Виктора.

Виктор, в компании тех же окаменелостей пребывал на том же вечном капище под постылыми ржавыми трубами.

– О, татарин! – Радости его не было предела. – Пацаны, Витька-Татарин пришел, пихать меня в сад!

Он тряс меня за плечи, ощупывал, словно мы не виделись сто лет, а до этого столько же делили землянку, окоп и хлеба горбушку.

– Это надо сбрызнуть, это надо сбрызнуть. Татарина увидеть если, это к удаче же на долгие года, ёж-мнешь! По такому поводу разжиться нужно срочно не менее чем ноль пять, – радостно, с алкашеской хрустальной слезицей в уголках глаз суетился и гомонил он.

Окаменелости уже сооружали из подручного материала скамейку и стол. А «разжиться» я принёс с собой, и куда больше, чем ноль пять.

– Не уехал, значит, – продолжал причитать Виктор.

Виктор принял из рук пластиковый стаканчик, залпом выпил, с оттяжкой занюхал рукавом и еще раз сказал вместе с выдохом:

– Пррроостооры!

После чего величаво обвел рукой трубы, заборы, и бурьян.

– Кто к нам попал, тот, считай, пропал. Никуда отсюда уезжать не захочет.

***

На следующий вечер Виктор пришел во двор, вызвал меня молодецким свистом и сообщил, что завтра с утра «будет больничка».

– Да не ссы ты! – Успокоил он меня сомнительным каламбуром. – Все будет чики-пуки. К тете Кате пойдем.

Тетя Катя оказалась скорее бабой Катей и принимала на дому. Я робко мялся, не зная с чего начать. За круглым, со скатертью, столом сидела в шерстяной кофте-обдергайке старушка – божий одуванчик.