Радость наша Сесиль

«Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах…»

Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах

творожное детство – что крепче костей, напитавшихся правдой?

Скользит, как медуза, расправленный флаг по высотам,

над морем, сияющим льдинами, новая эра творится

взаимозамен, замещений, ротаций, подобий:

обрушатся стены, узнавшие в небе иную опору,

но вряд ли откажутся от набухания перистой кладки,

предписано золото – зренью, уставшему высь проницать,

как будто схожденье на нет не окажется лезвийным, если

в ладони теплеть топорищу и спорить с надменным металлом.

«Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу…»

Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу.

Птенец поедает свой дом – дожевать бы обои,

прогрызть штукатурку туда, где маячит сверхпрочность,

всесилие тела, ведущего жизнь к непомерному счастью.

«Великий Учитель не мог ошибаться» твердят топоры,

в морозную звонкость макаясь, завидуя перьям гусиным,

что тратят чернильное нечто, скрипя по оконным просветам,

сулить письменам упразднение буквы приходит мотив,

его анатомия в целом понятна: скелетным молчаньем

крепчает, но просит: «по небу разбросанный кальций

нелегкими сгустками вспыхнет, лишь сгинет закат —

среди надоедливых реплик встань, человек, подпирая

плечом непосильный закон, тяготеющий к свету…»

«Запрятаны горы – да так, что теряется обыск…»

Запрятаны горы – да так, что теряется обыск,

в жилище входя, обретя человечье обличье: не нам ли

доярка несет молоко, чтоб занять утомленные рты?

Животной едва белизной говорливость залепишь – и сразу

погоня за вдохом высотным нагрянет

как сумма идей на страховочных тросах всеобщей любви,

в кармане махорочной пропастью запах несладкий

зияет – и в пальцы толкает крупинки смягченья:

им хочется с ветром смешаться, с прозрачным простором,

сквозь пламя и вдох выходить в прибылое везде.