Чёрно-белое колесо

Что-то было в этом прищуре, липкое, неприятное. Пахнуло чем-то забытым и противным на вкус. Регина выпрямилась, но улыбку с лица не убрала.

– Так я же проставлюсь, – пообещала она.– Не забуду, как можно.

Семёныч зачем-то оглянулся на дверь:

– Куда мне твоя простава? Печень в моём возрасте пора беречь, – и медленно, будто крадучись, пошёл на нее. Регина отступила.

– А вот за услуги расплачиваться надо, – шёпотом сказал он, – нехорошо быть должной.

«Красивая девочка, куколка», – прозвенело глухим эхом в голове.

Регина отступила ещё на шаг, упёрлась бедром в стол.

– Аркадий Семёнович, вы чего?

Закричать? Закатить истерику?

Он поймал её за руку:

– Пискнешь – и не видать тебе этой работы, – сказал он снова шёпотом, ощупывая её взглядом.– Вон хоть ту же Ольку отправлю, она посговорчивее.

– Не надо, – закусила Регина губу. Сзади был стол, впереди он, а в голове набирающим силу набатом стучало: «Райка! Ты где, паскуда? Куколка, куколка…»

Она закрыла глаза, слыша, как трещат торопливо расстёгиваемые пуговицы на блузке.

– Хорошая девочка, – пробормотал Семёныч ей куда-то в шею. Мир вокруг подернулся чёрным страшным туманом.

В туалете она долго умывалась холодной водой. Пальцы мелко дрожали, тушь стекала по ним чёрными разводами, расплывалась кляксами в чаше умывальника. Кажется, заходил кто-то из девчонок, окликал её. Она не слышала. Лицо и руки онемели от холода, но она всё плескала и плескала ледяной водой. Остановиться не получалось.

– Ну что, расплатилась за услугу? – раздался едкий шёпот над ухом. Регина вздрогнула, подняла глаза и встретилась взглядом с Волковой, стоящей за плечом. Они смотрели друг на друга в отражении забрызганного зеркала, одна с ненавистью и торжеством, другая со злостью.

– Уйди, – сказала Регина. Волкова усмехнулась, оглядела её мокрое лицо и влажные прядки волос на висках, размазанную тушь, красноречиво оторванную пуговицу на блузке.

– Бурно расплачивалась, – отметила она. – Понравилось?

Регина прищурилась, медленно выключила воду, и так же медленно обернулась.

Теперь она смотрела Ольге в лицо. Надо бы сделать вид, что та ошиблась, нафантазировала, облить презрением и выдать что-нибудь про больное воображение и вред зависти для здоровья. Но сил не было. Ничего не было, кроме желания вцепиться в это холёное личико и рвать его, пока кровавые лоскуты не полетят.

– Исчезни, я сказала, – прошипела она. – И на глаза мне не попадайся.