Возлюби ближнего своего

– Что вам угодно, мой юный друг? – спросила она низким театральным голосом, полным патетики.

– Я хотел бы поговорить с фройляйн Холланд.

Улыбка исчезла, словно ее стерли.

– Ах, вот что!

Шимановска смерила Керна презрительным взглядом, отошла от двери и резко застучала спицами.

Рут Холланд сидела на кровати и читала. Керн заметил, что это та самая кровать, к которой он подошел тогда ночью. Внезапно его обдало теплом.

– Можно мне спросить у вас кое-что? – обратился он к ней.

Девушка встала и вышла с ним в коридор.

Шимановска, словно раненая кобылица, шумно вздохнула им вслед.

– Я хотел спросить, не пойдете ли вы со мной в кино, – сказал Керн. – У меня два билета, – соврал он.

Рут Холланд внимательно посмотрела на него.

– Или у вас другие планы? Ведь это вполне возможно…

Она отрицательно покачала головой.

– Нет у меня никаких планов.

– Тогда пойдемте! Чего ради сидеть весь вечер в комнате?

– К этому я уже привыкла.

– Тем хуже. Я провел у вас всего две минуты, но и то обрадовался, что вышел сюда.

Еще немного, и она бы меня сожрала.

Девушка рассмеялась. И в этот момент она показалась ему маленькой девочкой.

– Шимановска только выглядит такой страшной. Сердце у нее доброе.

– Может быть, но по ней этого не видать. Сеанс начинается через пятнадцать минут. Пойдемте?

– Хорошо, – сказала Рут, словно решившись на что-то.

Когда они подошли к кино, Керн заторопился.

– Одну минутку, возьму билеты в кассе. Они оставлены для меня.

Он купил два билета, надеясь, что она ничего не заметила.

Впрочем, тут же это стало ему совершенно безразлично. Главное заключалось в другом: она пошла с ним и сидела рядом.

В зале погас свет. На экране появилась живописная и залитая солнцем крепость Марракеша. Пустыня сверкала, и в жаркой африканской ночи дрожали монотонные звуки флейт и барабанов…

Рут Холланд откинулась на спинку кресла. Музыка обрушилась на нее, как теплый дождь… теплый, монотонный дождь, из которого всплывало мучительное воспоминание…

Это было в апреле.

Она стояла у крепостного рва в Нюрнберге. В темноте перед ней вырисовывалась фигура студента Герберта Биллинга, державшего в руке скомканную газету.

– Понимаешь, о чем я говорю, Рут?

– Да, понимаю, Герберт! Это легко понять.

Биллинг продолжал комкать номер «Штюрмера».

– Меня назвали в газете еврейским холуем! Человеком, позорящим свою расу? Это полный крах, ты понимаешь?

– Да, Герберт.

– Надо же мне как-нибудь выпутаться.