Божественная комедия

Пока я так над ямой говорил,

В раскаянье иль в гневном исступленье

Ногами грешник молча потрясал…

Но, кажется, мое с ним рассужденье

Учителю понравилось, и он

Внимал словам с улыбкой одобренья,

Их безыскусной правдой восхищен.

Потом схватил меня он в умиленье,

Прижал к своей взволнованной груди

И вновь пошел со мной без затрудненья

По прежнему скалистому пути

И вынес на руках к другой ограде,

Где темный мост пришлося нам найти

В подземном, наводящем ужас граде.

Здесь ношу опустил он на скале

Обрывистой и спереди и сзади

И столь крутой, что в безрассветной мгле

И дикая коза не в состоянье

Была ходить по страшной крутизне.

Тогда не в очень дальнем расстоянье

Долину пред собой я увидал,

И вновь во мне удвоилось вниманье

Среди других не виданных мной скал.

Песня двадцатая

На дне четвертого рва Данте нашел кудесников и лжепророков.

Иные скорби, горе и мученья

Должны во мне стих новый возродить;

В двадцатой песне этой в сокрушенье

Я должен муки новые излить.

Я был уж приготовлен к наблюденью

Других причин и мог свой взор вперить

В обитель плача, предан сожаленью.

В долине круглой множество теней

Я увидал; подобно погребенью

Там, на земле скончавшихся людей,

Их шествие печальное тянулось;

У всех струились слезы из очей…

Я наклонился ниже – содрогнулась

Тогда моя усталая душа

И сердце с жгучей болью встрепенулось…

Заметил я невольно, чуть дыша,

Что у теней всех свернутые шеи,

Что задом шли они, вперед спеша,

Идти, как все мы, больше не умея.

Так изувечить может паралич,

Суставы человека не жалея.

Ужасней казнь уму нельзя постичь

И худшего уродства на земле я

Еще не знал.

Тебе! Как мог я, не бледнея,

Переносить подобной казни род,

Как мог я в этот миг, не костенея,

Смотреть на изувеченный народ:

Из глаз толпы – нет в мире казни злее —

Лилися слезы на спину… Урод

Не мог иначе плакать… Плакал тоже

И я, склонясь над бездной у скалы,

Рыдал – и пробегала дрожь по коже.