ПоэZия русского лета

В длину на два метра и на два метра внутрь.

И чего вы скажете нам такого, что мы не знали?

Мы идём вперёд. Не пробуйте развернуть.

«Сказали: не говори – баба…»

Сказали: не говори – баба.

Плохое, некрасивое слово.

Но любым другим меня обозначить – сла?бо.

Я же не девка, замужем была, чего тут такого.

Я же рыдала, когда муж уходил на войну.

Я же его ждала, готовила щи-борщи,

Какая из меня леди или там фрау, ну.

Плачь. Снаряжай. Корми. И молчи.

Я русская баба, плачущая о каждом,

Кто не вернулся.

Бесплодная баба, что навеки однажды

Кончится – и кто помолится за мою душу.

Нет, я была поэтессой из Ленинграда.

Шляпка, мундштук, открытые платья.

Я до сих пор сыграю так, если надо.

Но я – русская баба, всехняя мать я.

Коли не подвезли другого мужа и сына,

То вы, двадцатилетние, мои дети.

Слёзы капают на копьё, такая судьбина.

Не худшая, в общем, на свете.

«Серёга из Москвы вообще приехал…»

Серёга из Москвы вообще приехал.

Всё время ржёт, да так, что будит эхо,

На стареньком раздолбанном УАЗе.

Нам нужно всем – полёт и чуть тепла.

Серёга возится с БПЛА.

Считай, мечта сбылась, хотя не сразу.

Хотел летать – и вот почти летит.

Мы память здесь. Мы камень. Мы гранит.

Пока их помнят – не случится смерти.

А впрочем, всё я вру, и вы не верьте,

Она случится с каждым. Это быт.

Серёга ржёт, Утёсова врубая,

И он любой, и я почти любая,

Мы кровь земли, и мы её же твердь.

Иди ты на х**, грёбаная смерть.

«Не смейся, тётя, сделай фотоснимок…»

Не смейся, тётя, сделай фотоснимок,

как мальчик во дворе играет в мяч,

и августовский воздух так горяч,

прозрачен так невыносимо.

И целый дом, не раненный ещё,

трепещет занавесками на окнах.

Снимай: оно так скоро всё поблекнет,

и время начало уже отсчёт.

И через восемь лет его я встречу —

подросшего мальчишку без мяча,

но с автоматом – там, где, рокоча,

подходит артиллерии предтеча.

Он будет там, с котёнком на руках,

с улыбчивыми полными губами,

уже не мальчик, но ещё не камень,

уже бесстрашный – но познавший страх.

Снимай же, тётя, – а теперь и я

затвором щёлкну фотоаппарата,

поскольку смерть из мира не изъята,

но в вечности останутся друзья.

«Я умереть боюсь…»

Я умереть боюсь,

Как тоненькая вишня во дворе,

Как списанный на землю аппарат «Союз»,

Как травы в ноябре.