Ариэль

Толпа любопытных грызет орешки,

Люди толкаются, жаждут увидеть,

Как вынимают меня из пелен —

руки и ноги —

Что за шикарный стриптиз!

Дамы и господа,

Вот вам мои ладони,

Вот и мои колени.

Конечно, кожа и кости,

Но все равно: жива я, и я все та же.

Впервые это случилось, когда мне было

лишь десять:

Несчастный случай.

А во второй раз, признаться, я очень хотела

Все оставить как есть и вовсе

не возвращаться.

Замкнулась в себе,

Захлопнулась, словно ракушка, —

Пришлось им кричать и звать,

И червей от меня отдирать,

как прилипшие жемчуга нити.

Умирать —

Искусство не хуже прочих. В нем

Я достигла изрядного совершенства.

Я умираю весьма убедительно.

Я умираю очень по-настоящему.

Полагаю, можно сказать: истинно —

дар Божий!

Не очень трудно погибнуть в камере,

Не очень трудно и быть погребенной

в могиле.

Но театральный процесс

Возвращенья к дневному свету,

В то же место и к тем же лицам,

к тем же хамским

Веселым крикам:

«Чудо, какое чудо!» —

Вот это, признаться, бесит.

За все – отдельная плата:

За то, чтоб взглянуть на мои шрамы,

За то, чтоб сердце мое послушать, —

Да бьется, конечно, бьется.

И отдельная плата – большие,

серьезные деньги —

За слово из уст моих, за касанье,

За капельку крови,

За прядку волос, за малый клочок одежды.

Вот так-то, герр Доктор.

Так-то, герр Враг.

Я – ваш шедевр,

Сокровище, драгоценность,

Дитя золотое,

Что взрывается криком.

Я в танце сгораю.

Не думайте: я достойно ценю величие

вашей заботы.

Прах и пепел:

Мешай его, тычь кочергой —

Нет ни костей, ни плоти,

Только брусочек мыла,

Кольцо обручальное

Да золотая зубная коронка.

Герр Бог и герр Люцифер,

Осторожнее.

Берегитесь.

Восстаю я из пепла, встряхнув

Рыжими волосами, —

И мужчин глотаю как воздух.

Тюльпаны

Чересчур восхищают тюльпаны – теперь ведь зима.

Посмотри, до чего все бело, как тихо и снегом покрыто.

Я учусь душевному миру, лгу тихонько себе самой,

И падает свет на белые эти стены, эту постель,

эти руки.

Я – никто. У меня и взрывов безумия —

ничего общего.

Имя мое и уличную одежду я отдала медсестрам,

Анестезиологу – историю, ну, а тело свое – хирургам.

Под затылком – подушка, край простыни —

у подбородка:

Голова – точно глаз меж белыми веками,

не желающими сомкнуться.