Повитель

Пристукнут как-нибудь – и не знаешь кто…

Не зря предостерегал отец Григория. Через несколько дней в глухом переулке ему накинули на голову мешок и избили до потери сознания.

Очнулся Григорий от холода. Открыл с трудом глаза и увидел над собой лоснящееся при лунном свете лицо Терентия Зеркалова.

– Били? – коротко спросил Зеркалов.

Григорий не ответил.

– Так, – промолвил утвердительно Зеркалов. – А кто, не припомнишь? – И опять, не дождавшись ответа, продолжал: – А я иду, смотрю – лежишь… Думаю, били Гришку.

С Терентием Зеркаловым Григорий после того, как староста отобрал у них двух лошадей, не встречался. И теперь, рассматривая наклонившееся к нему лоснящееся лицо, думал: «Может, ты и бил, сукин сын».

Но тотчас вспомнил недавний разговор с отцом и решил: «Нет, не он, с какой бы стати…» Попытался приподнять с земли голову, но тут же вскрикнул от жгучей боли во всем теле.

– Вон как… они меня. Ну ладно, ну ладно… – тяжело, со свистом втягивая в себя воздух, простонал Григорий.

– Да, они тебя хорошо отделали, – согласился Зеркалов. – Ну, давай руку…

Не обращая внимания на стоны Григория, Терентий взвалил его на плечи и понес.

– Вот, получай своего ненаглядного сынка, – сказал он Петру Бородину, выскочившему на шум из дома. – Если к утру не отдаст богу душу, то отойдет. Тогда из благодарности поставит мне бутылочку…

Григорий проболел до конца октября. Наконец понемногу начал вставать. Часто, завернувшись в одеяло, садился у окна и подолгу смотрел на пустынную гладь озера.

Днем еще доносились с улицы кое-какие звуки, а ночью все мертвело.

И казалось Григорию, что на всем свете нет ни одного живого существа. Иногда только слышал Григорий, как шептала в кухне свои молитвы старуха и сдержанно вздыхала.

– Покойник, что ли, в доме? – спросил Григорий отца.

– Вроде того, – отозвался угрюмо отец. – Весь мир, должно, помирает…

Григорий не понял отца, но переспрашивать не стал. По ночам опять слушал бабкины вздохи и думал о том, что отец стар, скоро помрет, и он, Григорий, останется один на всем белом свете. Ему ведь надо жить, а как жить? Чем?

И вдруг Григорий с ужасом подумал, что жить ему будет нечем.