Повитель

Пахнущий свежим тесом и краской магазин вспыхнул среди ночи, осветив полдеревни. Горел долго и ярко, стреляя искрами в собравшийся вокруг народ. Петр Бородин, в расстегнутой рубахе, взлохмаченный, обезумевший, метался среди людей, выкрикивал:

– Господи! Люди добрые!! Помогите Христа ради… Что же стоите, ведь горит все! По миру мне идти теперь…

Однако люди стояли молчаливые и безучастные, как нависшая над Локтями ночь. Только огонь отсвечивал на их хмурых, окаменевших лицах.

Через толпу протиснулся Григорий, только что вставший с постели, несколько минут смотрел, как струи пламени бьют из-под крыши, рвутся изнутри сквозь тяжелые ставни, наискось опоясанные железными болтами.

Среди полнейшего молчания ухнула крыша, взметнув к небу снопы крупных искр.

– Вот! Во-от! – застонал Петр Бородин и, обессиленный, присел на землю.

– Ничего, – проговорил Андрей Веселов, будто желая утешить старика.

Григорий молча повернулся и ушел.

Когда Петр перед рассветом, закопченный, в прожженной рубахе, приплелся домой, Григорий сказал ему:

– Лопатин… удружил тебе…

– А? – вздрогнул старик всем своим маленьким щуплым телом.

– Забыл, что ли?.. – Григорий усмехнулся. – Он тебя по-всякому отговаривал: и народу мало, покупать, мол, некому, и товар возить издалека надо… Пашни свои предлагал даже по дешевке… А ты не послушался…

– Ага… ну да… – мотал головой отец, пытаясь понять, что говорит Григорий.

Едва рассвело, старик решительно встал и пошел к Лопатиным. Вернулся, однако, очень скоро, бросил в угол костыль, плюхнулся на лавку.

– Уехал, говорят, хозяин три дня назад по делам в соседнюю деревню… Хитер тоже, а? Люди – волки лютые… Ну, погоди… Мы тебя… погоди-и… – И Бородин потряс в воздухе высохшим кулаком.

– А может, и Андрюха это… – сказал вдруг Григорий. – Тот еще лютей волка, однако…

Старик ничего не мог говорить, сидел жалкий, придавленный.

Но беда, как говорят, не ходит одна.

Однажды завернул к ним Гордей Зеркалов. Войдя, закрыл за собой дверь на крючок.

– Чтоб не помешали, – объяснил он. – Разговор серьезный будет.

– Именно!.. – кинулся ему навстречу Бородин. – Ты проходи, садись, Гордей Кузьмич. Лопатин-то что со мной сделал, а? Кто ж мог подумать?

– А что? – поднял Зеркалов глаза, в которых светилась плохо скрываемая неприязнь.