Повитель

Между ним и отцом установилось полное согласие. Петр Бородин даже заметил как-то, в минуту откровения:

– Вишь, Гришенька, как все у нас с тобой – по-ладному, по-родски… А ведь был ты как волчонок, – по шерсти, бывало, не гладь!.. И с язвецой…

– Ну, вспомнил… – поморщился Григорий.

– А что? Ведь зарубил бы тебя тогда в сердцах я… Вот и думай. Я хоть и отец, да человек… А человек – зверь. Зачем сердить его да наперекор открыто лезть? Надо всегда так… по согласию, по выгоде… Да-а!

В другой раз Петр Бородин заговорил, пряча от сына глаза:

– А что этот… Старик одноногий, новый коновал… Не видно его что-то с тех пор, как мы в новый дом перешли.

Разлюбил сивуху он, что ли…

Григорий тоже почувствовал неловкость от речей отца, зябко, испуганно поежился, ответил глухим голосом:

– Брось ты, батя, это… Раз сошло, так…

– Дурак ты, – беззлобно сказал отец. – Старичонка гол как сокол. Я к тому, что… Выпил с человеком – он тебе уж кум и брат… В черный день может и пригодиться.

После долгого молчания Петр Бородин добавил:

– Коль увидишь его, спроси, что не заезжает…

Григорий промолчал.

5

Хорошо, удобно, уютно чувствовал теперь себя на земле Григорий Бородин. Ходил по деревне не торопясь, вразвалку, спрятав руки в карманы тужурки. Но замечал: если идет кто ему навстречу, обязательно постарается свернуть в проулок, будто дорога до того узка, что нельзя разминуться. Понимал Григорий, что не любят его односельчане.

Хмурил узенькую полоску лба и думал с угрюмой злостью: «А ты говоришь, батя: к людям с лаской – и живи без опаски… Как же! Зазевайся только – в землю втопчут».

Никогда у Григория не было друзей. А сейчас сошелся он с сыном Гордея Зеркалова – Терехой, бледнолицым, остроносым парнем с черными густыми волосами, с вечно обсыпанными перхотью плечами. Выпив самогонки, Тереха лез целоваться, радостно выкрикивал:

– Гришка, черт!.. Мы с тобой друзьяки, как хошь!.

. Мы с тобой… Вот что, Гришка, – вдруг переходил на шепот молодой Зеркалов. – Дочка попа Афанасия – Мавруха – какова?! Как арбуз налитая: помни ее – так же треснет…

– Да знаю, сто раз говорил ты о ней, – с досадой отвечал Григорий, сбрасывая руки Зеркалова со своего плеча. Тереха не обижался, только тряс гривастой головой и выталкивал из себя слова по одному:

– Ну, как хошь, как хошь… Только… она, Мавруха, боится меня одного.