Тени в раю

Секретарша только посмеивалась. И правильно делала! У этого типа была вставная челюсть, а на коротком толстом мизинце с обгрызанным ногтем сверкало бриллиантовое кольцо. Напротив стола секретарши между двумя цветными гравюрами, изображавшими уличные сценки в Нью-Йорке, висела окантованная табличка с одним словом – «Think!» [8 - Думай (англ.).]. Этот лапидарный призыв мыслить я замечал уже не раз. В коридоре гостиницы «Ройбен» он красовался в весьма неподходящем месте – перед туалетом.

Самое яркое проявление пруссачества, какое мне до сих пор довелось увидеть в Америке!

Адвокат был широкоплечий мужчина с широким, плоским лицом.

Он носил очки в золотой оправе. Голос у него был неожиданно высоким. Он это знал и старался говорить на более низких нотах и чуть ли не шепотом.

– Вы эмигрант? – прошептал он, не отрывая взгляда от рекомендательного письма, написанного, видимо, Бетти.

– Да.

– Еврей, конечно.

Я молчал. Он поднял глаза.

– Нет, – сказал я удивленно. – А что?

– С немцами, которые хотят жить в Америке, я дела не имею.

– Почему, собственно?

– Неужели я должен вам это объяснять?

– Можете не объяснять. Объясните лучше, почему вы заставили меня прождать целый час?

– Госпожа Штейн неправильно меня информировала.

– Я хочу задать вам встречный вопрос: а вы кто?

– Я – американец, – сказал адвокат громче, чем раньше, и потому более высоким голосом. – И не собираюсь хлопотать за нациста.

Я расхохотался.

– Для вас каждый немец обязательно нацист?

Его голос снова стал громче и выше:

– Во всяком случае, в каждом немце сидит потенциальный нацист.

Я снова расхохотался.

– Что? – спросил адвокат фальцетом.

Я показал на табличку со словом «Think!». Такая табличка висела и в кабинете адвоката, только буквы были золотые.

– Скажем лучше так: в каждом немце и в каждом велосипедисте, – добавил я. – Вспомним старый анекдот, который рассказывали в девятнадцатом году в Германии. Когда кто-нибудь утверждал, будто евреи повинны в том, что Германия проиграла войну, собеседник говорил: «И велосипедисты тоже».

А если его спрашивали: «Почему велосипедисты?» – он отвечал вопросом на вопрос: «А почему евреи?» Но это было в девятнадцатом. Тогда в Германии еще разрешалось думать, хотя это уже грозило неприятностями.

Я ждал, что адвокат выгонит меня, но на его лице расплылась широкая улыбка, и оно стало еще шире.

– Недурственно, – сказал он довольно низким голосом. – Я не слышал этого анекдота.