А также их родители

Женщина отвечает ей на русском, но мое филологическое ухо уловило украинский акцент.

Я коварно закинула удочку:

– Какие красивые у вашей дочки волосы, – льстиво начала я. – На папу похожа?

– Та я не мама, – жизнерадостно подтвердила мои подозрения женщина. – Я няня!

– А сколько ей лет? – вцепилась я в находку, как бультерьер. – В садик ей не пора?

– Три года, – подтвердила мои догадки няня. – А мне потом новая работа будет нужна!

Оставалось дипломатично задать несколько вопросов, указать на живот и записать номер мобильного.

Все-таки метод четкого формулирования своих пожеланий к небесам срабатывает.

Мишке было две недели от роду, когда Марина впервые взяла его на руки. Мама враждебно следила за каждым движением посторонней женщины, которой доверен ее драгоценный внук, и устроила тайные экзамены – выкупать новорожденного, постирать распашонки и приготовить бульон. Она шла следом за шваброй, которой экзаменуемая мыла пол, и поштучно проверяла отглаженные простынки.

– Уезжаю с легкой душой, – сказала мама на прощанье. – Какая хорошая женщина! Если у нее дочка есть – надо ее за нашего Гиечку просватать. И стиральная машинка мне тоже понравилась!

Это высший комплимент, чтоб вы понимали.

Тарзан

Когда Мишке было четыре года, он насмотрелся мультфильма «Тарзан» и проникся уверенностью, что у него тоже две мамы.

Началось все с того, что перед уходом няни Марины вечером домой он встал возле двери, как швейцар, и решительно заявил:

– Ты будеш жичь ша мной.

Кое-как мы его оттуда отодрали и тайком выпустили Марину наружу. Подумать, что Мишка сдался, мог только последний лох. На следующий день он за обедом брякнул, хмуро глядя в тарелку:

– Твои дети бальсие. Они не будут плакачь.

Когда Марина ушла-таки домой, он безутешно рыдал и на все мои уговоры отвечал:

– А я хочу Марину!!!

Бедная женщина пришла наутро бледная и сказала, что Мишка снился ей всю ночь.

Далее пошли ежевечерние перформансы возле дверей, уговоры, обманы, подкупы, шантаж, запугивание и аргументы, заканчивавшиеся слезами, отдиранием от дверей и криками «Марина, беги!», слезами Марины, двухчасовым изматывающим нытьем, что Марина – его и больше ничья, и полным крахом всех воспитательных действий.