Тысяча и одна ночь. Сказки Шахерезады. Самая полная версия

Удерживая его за стремена, он сказал ему следующие стихи:

О, ты, который оживил все то,

Что было гнило в нашем государстве,

Ты был всегда визирем, который

От сил небесных помощь получал.

Ты воскресил в народе развращенном

Все то хорошее, что было в нем

И что потом в нем умерло бесследно.

Да будут же всегда твои дела

Стоять под покровительством Творца!

– О господин мой, рабыня, о приобретении которой получено высочайшее повеление, наконец, появилась.

– Приведи ее сюда ко мне, – сказал визирь.

Маклер ушел и вернулся, спустя некоторое время, в сопровождении девицы с изящной фигурой, высокой грудью, черными ресницами, нежными щечками, тонкой талией, широкими бедрами и одетой в нарядное платье. Мягкие уста ее были слаще меду; фигура ее могла посрамить гибкую восточную иву; а речь ее звучала нежнее ветерка, проносящегося над цветами сада, как выразился о ней один из поэтов:

Нежнее шелка тело у нее,

И речь ее, как музыка, звучит;

Ни лишних, ни неясных слов в ней нет.

Глаза ее, которые сердца

Мужские опьяняют, как вино, —

Творца земли ей воля даровала.

Да будет горячее с каждой ночью

Моя любовь к возлюбленной моей,

И да живет она в моей душе

До Страшного суда неугасимо.

Черна, как ночь, дуга ее бровей,

Головка ж белокурая ее

Сияет светом утренней зари.

Визирь, посмотрев на нее, остался очень доволен и, взглянув на маклера, сказал ему:

– Какая цена этой девицы?

– За нее давали десять тысяч червонцев, – отвечал маклер, – а владетель ее клянется, что сумма эта не покроет далее платы за тех цыплят, которых она съела, и даже платы за одежду ее учителей, так как она училась письму, грамматике и лексикологии; она умеет толковать Коран и знает основания закона, религии, медицины и счисления календаря.

– Ну, так приведи ко мне ее хозяина, – сказал визирь.

Маклер тотчас же привел хозяина, оказавшегося иностранцем, таким старым, что на нем остались только кожа да кости, вроде того, как поэт говорит:

Дрожал от страха я, когда про время

Мне в голову закрадывалась мысль, —

Суд времени могуществен и страшен.

Любил прогулки я, когда они.

Меня не утомляли, но теперь

Я утомился не гулять не в силах.