Искра жизни

– Да шевелись ты, козел вонючий! Или тебя за руку взять и показать, как подписываются?

– Я ничего добровольно не заявлял, – сказал пятьсот девятый.

Надзиратель вылупил на него глаза. Писари подняли головы и тут же снова уткнулись в свои бумаги. На мгновение стало очень тихо.

– Что? – спросил Вебер, явно не веря своим ушам.

Пятьсот девятый набрал в грудь воздуха.

– Я ничего добровольно не заявлял.

– Значит, ты отказываешься подписать?

– Да.

Вебер облизнул губы.

– Вот как. Не подпишешь, значит?

Он схватил пятьсот девятого за левую руку, потянул на себя, потом резко вывернул и заломил за спину.

Другой рукой Вебер ухватил его за воротник и попытался поставить на ноги. Пятьсот девятый снова упал.

– Слабак! – буркнул Вебер. Потом открыл дверь. – Кляйнерт! Михель! Заберите этого поносника и приведите в чувство.

Двое дюжих эсэсовцев выволокли пятьсот девятого вон.

– Теперь ты, – ткнул Вебер в Бухера. – Подписывай!

Бухер дрожал. Он бы и рад был не дрожать, но ничего не мог с собой поделать. Ведь он остался совсем один. Пятьсот девятого рядом не было. Внутри от страха все оборвалось. Надо как можно скорее сделать то же, что и пятьсот девятый, иначе будет поздно, и он, как марионетка, исполнит все, что ему прикажут.

– Я тоже не подпишу, – пролепетал он.

Вебер осклабился.

– Смотри-ка! Еще один! Совсем как в добрые старые времена!

Бухер даже не успел почувствовать удар. В глазах с треском разорвалась тьма. Очнувшись, он увидел прямо над собой Вебера. «Пятьсот девятый! – пронеслось у него в голове. – Пятьсот девятый на двадцать лет старше меня. С ним делали то же самое. Я должен выдержать!» Боль в плечах была несусветная, словно туда вонзали ножи, жгли каленым железом, он даже не слышал собственного воя, потом снова навалилась темнота.

Когда он очнулся второй раз, он весь мокрый лежал на бетонном полу в каком-то другом помещении, рядом лежал пятьсот девятый. Сквозь шум в висках до него донесся голос Вебера:

– Я, конечно, могу приказать, чтобы за вас эти закорючки поставили – и дело с концом. Но я этого не сделаю. Я вас, голубчики, тихо-спокойно обломаю. Сами подпишете как миленькие. На коленях будете упрашивать, чтобы вам разрешили подписать, если, конечно, вообще писать сможете.