Пропавшие наши сердца

Чиж снова устремляет взгляд на три раскидистых дерева – еще недавно они стояли красные, а теперь там, где сломаны ветки – будто шрамы. Такая рана, рассказывал ему папа, никогда до конца не заживет. Сверху нарастет кора, а под ней останется след, и если дерево спилить, то увидишь темную отметину поперек годовых колец.

Чиж в задумчивости налетает на прохожего. Грузного, сердитого, спешащего.

Эй, смотри, куда прешь, китаеза! – слышит Чиж, и чья-то ручища толкает его, валит на землю.

Все происходит так быстро, что Чиж сначала не понимает, в чем дело.

Понимает лишь потом, лежа на сырой траве, задыхаясь, с заляпанными грязью локтями и коленками. Его обидчик удирает, прикрыв ладонью расквашенный нос. На тротуаре алеет большая капля, будто мазнули краской по бетону. А над Чижом склонился папа и смотрит на него, словно с большой высоты.

Ты цел? Чиж кивает, и папа протягивает ему руку со сбитыми костяшками. И Чиж неожиданно видит, какой папа большой, хоть это и не бросается в глаза: тихий, с застенчиво опущенными плечами, он кажется ниже ростом, но в студенческие годы он бегал кросс, он высокий, плечистый, выносливый – успеет добежать до сына, если тот в опасности.

У него хватит сил врезать обидчику.

Пойдем домой, говорит папа и помогает Чижу подняться с земли.

До самого общежития они идут молча.

Папа… говорит Чиж в вестибюле.

Потом, коротко отвечает папа, направляясь к лестнице. Сначала поднимемся.

Они заходят в квартиру, папа хлопает дверью, щелкает задвижкой.

Надо быть осторожнее, говорит он, схватив Чижа за плечи, и Чиж вспыхивает: я ничего не сделал. Это он меня толкнул…

Но папа качает головой. Таких, как этот, очень много. Заглянут тебе в лицо – и от одного твоего вида взбесятся. Я не про него, я про этот фортель в библиотеке…

Папа умолкает.

Ты же обычно соблюдаешь правила, продолжает он после паузы.

Подумаешь, книжка.

Если ты попадешь в беду, Ной, виноват буду я. Понимаешь, что ты легко отделался?

Прости, шепчет Чиж, но папа, как видно, не слушает.

Чиж готов был к скандалу, к отцовскому гневу, но папа не кричит, а зловеще шепчет, и от этого почему-то еще страшнее.

Меня могли уволить, продолжает папа. В библиотеку кого попало не пускают, сам понимаешь. Только ученых. Следят, кто туда приходит. У университета большая свобода благодаря репутации, но и мы тоже уязвимы. Если кто-то натворит бед и выяснится, что тут замешана книга, которую брали у нас…

Папа качает головой.