За рубежом и на Москве

Горяч был посланник далекого царства, которое за рубежом все звали Московией и про которое думали, что оно находится чуть ли не там, где небо с землею сходится, – и, схватив со стола серебряный ковш, привезенный им из Москвы, запустил им в подьячего.

Не успел увернуться толстый подьячий, и ковш попал ему в голову. Хоть и тяжел он был, но легко ударил Неелова по плечу; тем не менее последний счел необходимым присесть на землю и завыть благим матом, точно его зарезали.

Роман Яглин, вспомнив этот случай и зная, что подьячий больше стонет, чем следовало бы, не обратил внимания на его стоны.

– Ну, вставай, вставай, Прокофьич! – решительно сказал он, приподнимая толстяка с земли. – Поохал – и будет: пора и честь знать!

Но подьячий еще раз закричал, точно от невыносимой боли. Однако Роман Яглин продолжал поднимать его вверх, причем Неелов беспорядочно тыкал ногами в сапожишках с подковками в мелкий щебень, усеявший скат пригорка, и несколько раз снова падал на землю.

Наконец Яглин окончательно поднял его и посадил на ближайший большой камень.

– Ох… ох! – все-таки застонал Неелов, обтирая рукавом бархатного, выцветшего от южного солнца кафтана свое потное лицо с длинной рыжей бородой. – И разбился же я!.. Совсем захвораю теперь. Умереть, видно, придется здесь, на басурманской стороне, без покаяния и причастия, погибнуть на чужедальной сторонушке без жены, без деток малых…

– Ну, будет тебе! – рассмеялся Яглин. – И Москву, даст Бог, увидим, и жену свою с детьми, и угодникам Божьим поклонимся.

Вернемся туда.

– Ох, чует мое сердце, Романушка, что не вернемся. Шутка ли подумать: почти год по чужбине шатаемся! В каких землях только не перебывали: и морем ехали, и в Неметчине были, у гишпанцев сколько времени живем. А тут еще к французскому королю ехать надо.

– Ничего не поделаешь, Прокофьич, – утешал подьячего Яглин. – Надо службу царскую править. Вот побываем у французского короля да и домой поедем.

– Это, Романушка, только сказка скоро сказывается, да не скоро дело делается.

Пока у французских людей поживем, да все дело справим, да в дороге пробудем – и-и сколько еще времени пройдет! А я – человек слабый, сырой, да и больной к тому же. Где же мне столько времени в дороге пробыть? Ты не гляди на меня, что я такой полный. Толщина-то эта самая у меня от болести и есть. На Москве мне это немец-лекарь сказал. Он говорит, что у меня во чреве жаба сидит. Оттого и полнота эта проклятая.